Гипотеза лингвистической относительности сепира уорфа кратко: Гипотеза Сепира-Уорфа | Блог 4brain

Содержание

Гипотеза Сепира-Уорфа | Блог 4brain

Гипотеза Сепира-Уорфа

На страницах нашего интеллектуального клуба мы уже успели рассмотреть немало интересного, касающегося лингвистики. Но, чем глубже мы погружаемся в эту тему, тем больше полезного и очень интересного мы узнаём. Так, совсем недавно мы обнаружили ещё одну любопытную, так сказать, лингвистическую тему – гипотезу лингвистической относительности.

Гипотеза лингвистической относительности подразумевает то, что языковая структура воздействует на мировоззрение и мировосприятие носителей языка, а также на их когнитивные процессы. Нередко эту гипотезу называют ещё гипотезой Сепира-Уорфа, и о ней мы и хотим поговорить далее.

Гипотеза Сепира-Уорфа

Для начала отметим, что всего существует две различных формулировки гипотезы Сепира-Уорфа (строгая и мягкая):

  • Суть строгой формулировки сводится к тому, что мышление определяется языком, а значит, когнитивные категории определяются и ограничиваются лингвистическими категориями
  • Суть мягкой формулировки сводится к тому, что мышление, вместе с лингвистическими категориями, оказывает определяющее воздействие на влияние традиций и некоторые формы неязыкового поведения

Однако само понятие «гипотеза Сепира-Уорфа», по большому счёту, является ошибочным, поскольку американские лингвисты Эдвард Сепир и Бенджамин Уорф не являлись соавторами гипотезы и даже никогда не говорили о том, чтобы представить свои идеи как научные гипотезы.

Кроме того, возникновение двух вышеописанных формулировок тоже относится к более позднему периоду и считается нововведением: несмотря на то, что оба учёных никогда не прибегали к подобному разделению, в их трудах некоторые смогли отыскать и мягкое и строгое описание гипотезы лингвистической относительности.

Краткая история гипотезы Сепира-Уорфа

Основные черты идеи лингвистического релятивизма (идеи о лингвистической относительности) были сформулированы уже в работах философов XIX столетия, таких, к примеру, как немецкий мыслитель Вильгельм фон Гумбольдт, воспринимавший язык как дух нации.

В начале XX столетия американские антропологи, лидером которых были Эдвард Сепир и Франц Боас также делали попытки приблизиться к этой гипотезе, однако именно Сепиром наиболее всего критиковался лингвистический детерминизм, что прослеживалось в его работах. А Бенджамин Уорф, являвшийся студентом Сепира, активно поддерживал как своего наставника, так и других сторонников теории релятивизма. Уорф, занимавшийся изучением языков индейцев Американского континента, смог опубликовать свои работы, в которых рассказывалось о том, какое воздействие оказывают лингвистические различия на познавательные и поведенческие структуры людей. А уже другим студентом Сепира по имени Гарри Хойджер было введено само понятие «гипотеза Сепира-Уорфа». Строгая же формулировка вообще была введена лишь в начале 20-х годов XX века немецким лингвистом Лео Вайсгербергом.

В научную гипотезу как таковую принцип лингвистического релятивизма переформулировали лингвист Эрик Леннеберг и психолог Роджер Браун, когда проводили свои эксперименты по выяснению зависимости цветового восприятия людей от классификации цветов в родных им языках.

Когда же исследования в области универсальной природы языка и познания оказались в 60-х годах самым актуальным направлением, интерес к идее лингвистической относительности со стороны лингвистов был утрачен. Но в конце 80-х годов сторонники новой школы лингвистического релятивизма, занятые исследованием последствий, возникающих из-за различий в языковой категоризации познания, предоставили неоценимую поддержку в плане экспериментальной базы для релятивистских версий гипотезы Сепира-Уорфа.

Суть гипотезы Сепира-Уорфа

Смысл гипотезы Сепира-Уорфа сводится к тому, что структура языка оказывает формирующее воздействие на человеческое мышление и то, как он познаёт окружающий мир. Согласно базовым её предпосылкам, народы, которые говорят на различных языках, обладают различиями при восприятии основных категорий окружающего мира, таких как понятие собственности, количество, число, пространство, время и т.д. Не менее значительна и разница в том, как оценивают носители разных языков реальные события и явления. А главным отличием самой гипотезы является идея, исходя из которой, люди, способные говорить на нескольких языках, способны применять и несколько способов мышления.

Система языка, соответствуя рассматриваемой нами теории лингвистической относительности, определяет уникальную классификацию окружающего мира, где реальная действительность предстаёт перед человеком в образе постоянно меняющегося потока образов и впечатлений.

Таким образом, среди главных объектов гипотезы можно выделить:

  • Познавательный и мыслительный потенциал
  • Осознание времени
  • Осознание причинно-следственных связей
  • Цветовое восприятие
  • Восприятие форм

По мере изучения, отдельные эффекты гипотезы Сепира-Уорфа сумели проявиться только в нескольких областях семантики, но, по сути, показали себя достаточно слабыми. И на сегодняшний день основная часть специалистов по лингвистике принимает более сдержанную позицию относительно лингвистического релятивизма: они, в большей степени, поддерживают идею о том, что язык оказывает влияние на некоторые виды познавательных процессов, пусть это и не столь очевидно, однако другие процессы уже сами по себе являются субъективными, касаемо универсальных факторов. И научные исследования ставят своей целью сформулировать пути такого влияния, а также определить, в какой мере вообще язык воздействует на мыслительный процесс.

«За» и «Против» теории Сепира-Уорфа

Одно из первых подтверждений гипотезы лингвистической относительности основывалось на выяснении разницы между тем, как воспринимают окружающую действительность носители английского языка и индейцы американского племени навахо. Посредством изучения классификации языковых форм удалось обнаружить, что индейские дети использовали категоризацию предметов, исходя из их формы, намного чаще, нежели дети англичан. И объясняли это учёные тем, что в языке племени навахо существует уникальная грамматическая зависимость глаголов и форм предметов, с которыми производится какая-либо манипуляция.

Кроме того, теорию Сепира-Уорфа подтвердило также исследование, которое было проведено с группами детей из семей афроамериканцев, говорящих по-английски, и детей из европейских семей, также англоговорящих. Дети и из первой, и из второй группы хорошо выполнили задание, где нужно было составлять геометрические фигуры, хотя афроамериканские дети принадлежали к семьям с низким уровнем дохода и довольно-таки смутно представляли себе, как играть с кубиками.

Но релятивистская теория получила также и опровержение. Учёные провели исследование 78 языков, которое показало, что люди, которые относятся к разным культурам и говорят на разных языках, практически одним и тем же образом воспринимают цвета. Однако, невзирая на это, некоторые учёные предполагают, что представленные результаты не могут быть интерпретированы в качестве опровержения гипотеза Сепира-Уорфа, ведь цветовое восприятие людей обусловлено, преимущественно, биологической структурой зрения человека, а это означает, что оно идентично у всех людей.

Гипотеза Сепира-Уорфа сегодня

Даже в наше время продолжаются споры на тему правдивости гипотезы Сепира-Уорфа между специалистами, заинтересованными в теории лингвистической относительности. И в огромнейшей мере этому способствует то, что нет никаких однозначно убедительных доказательств, которые бы могли эту теорию подтвердить или же опровергнуть.

Результаты, которые были получены в ходе многократных исследований, можно воспринимать с разных сторон. Наверное, именно по этой причине у идей лингвистического релятивизма сегодня нет ярых приверженцев или последователей-профессионалов.

Но, как бы то ни было, гипотеза Сепира-Уорфа, наряду с взаимодействием языка и мышления, на протяжении многих лет становилась объектом интереса самых разных научных направлений, начиная философией и заканчивая антропологией и психологией. Кроме того, вместе они стали исходным материалом для создания искусственных языков, а также послужили источником вдохновения для множества произведений литературы.

А если вам интересная не только языкознание и лингвистика, и вы хотите подтянуть свою грамотность, обратите внимание на наш курс по сложностям русского языка.

ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ ГИПОТЕЗА | Энциклопедия Кругосвет

ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ ГИПОТЕЗА (известная также как «гипотеза Сепира – Уорфа»), тезис, согласно которому существующие в сознании человека системы понятий, а, следовательно, и существенные особенности его мышления определяются тем конкретным языком, носителем которого этот человек является.

Лингвистическая относительность – центральное понятие этнолингвистики, области языкознания, изучающей язык в его взаимоотношении с культурой. Учение об относительности («релятивизм») в лингвистике возникло в конце 19 – начале 20 в. в русле релятивизма как общеметодологического принципа, нашедшего свое выражение как в естественных, так и в гуманитарных науках, в которых этот принцип трансформировался в предположение о том, что чувственное восприятие действительности определяется ментальными представлениями человека. Ментальные представления, в свою очередь, могут изменяться под воздействием языковых и культурных систем. Поскольку в конкретном языке и, шире, в конкретной культуре концентрируется исторический опыт их носителей, ментальные представления носителей различных языков могут не совпадать.

В качестве простейших примеров того, как по-разному языки членят (или, как принято говорить в лингвистике, «концептуализуют») внеязыковую реальность, часто приводят такие фрагменты лексических систем, как названия частей тела, термины родства или системы цветообозначения. Например, в русском языке для обозначения ближайших родственников одного с говорящим поколения используются два разных слова в зависимости от пола родственника – брат и сестра. В японском языке этот фрагмент системы терминов родства предполагает более дробное членение: обязательным является указание на относительный возраст родственника; иначе говоря, вместо двух слов со значением ‘брат’ и ‘сестра’ используется четыре: ani ‘старший брат’, ane ‘старшая сестра’, otooto ‘младший брат’, imooto ‘младшая сестра’. Кроме того, в японском языке имеется также слово с собирательным значением kyoodai ‘брат или сестра’, ‘братья и/или сестры’, обозначающее ближайшего родственника (родственников) одного с говорящим поколения вне зависимости от пола и возраста (подобные обобщающие названия встречаются и в европейских языках, например, английское sibling ‘брат или сестра’). Можно говорить о том, что способ концептуализации мира, которым пользуется носитель японского языка, предполагает более дробную понятийную классификацию по сравнению со способом концептуализации, который задан русским языком.

Аналогичным образом на различие в способе языковой концептуализации мира указывают такие хрестоматийные примеры, как наличие в английском языке слов hand ‘рука ниже запястья, кисть’ (используемое в контекстах типа ‘пожать руку’, ‘вымыть руки’ и т.д.) и arm ‘рука выше запястья’ или ‘рука от пальцев до плеча’ (используемое в контекстах типа ‘ходить под руку’, ‘взять на руки’ и т.д.) – в противоположность универсальному русскому слову рука, или наличие в русском языке двух отдельных слов синий и голубой – в противоположность многим другим языкам, в которых для обозначения цвета соответствующей части спектра используется единое обозначение типа английского blue.

Представление о том, что для одного и того же фрагмента действительности естественные языки могут предоставить несколько адекватных, но не совпадающих концептуальных схем, безусловно, существовало в языкознании и до того, как в этнолингвистике начались интенсивные исследования «под знаменами» принципа лингвистической относительности. В частности, уже в начале 19 в. оно было отчетливо сформулировано В. фон Гумбольдтом, однако почти не было востребовано в то время лингвистической теорией. В разные периоды истории лингвистики проблемы различий в языковой концептуализации мира ставились, в первую очередь, в связи с частными практическими и теоретическими задачами перевода с одного языка на другой, а также в рамках такой дисциплины, как герменевтика учения о принципах перевода, анализа и интерпретации древних памятников письменности, в особенности библейских текстов. Принципиальная возможность перевода с одного языка на другой, как и адекватная интерпретация древних письменных текстов, базируется на предположении о том, что существует некоторая система представлений, универсальных для носителей всех человеческих языков и культур или, по крайней мере, разделяемая носителями той пары языков, с которого и на который осуществляется перевод. Чем ближе языковые и культурные системы, тем больше шансов адекватно передать на языке перевода то, что было уложено в концептуальные схемы языка оригинала. И наоборот, существенные культурные и языковые различия позволяют увидеть, в каких случаях выбор языкового выражения определяется не столько объективными свойствами обозначаемой ими внеязыковой действительности, сколько рамками внутриязыковой конвенции: именно такие случаи не поддаются или плохо поддаются переводу и интерпретации. Понятно поэтому, что релятивизм в лингвистике получил мощный импульс в связи с возникшей во второй половине 19 в. задачей изучения и описания «экзотических» языков и культур, резко отличных от европейских, прежде всего языков и культур американских индейцев.

Лингвистическая относительность как научное понятие ведет свое начало от работ основоположников этнолингвистики – американского антрополога Франца Боаса, его ученика Эдварда Сепира и ученика последнего Бенджамена Уорфа. В той наиболее радикальной форме, которая вошла в историю лингвистики под названием «гипотезы Сепира – Уорфа» и стала предметом продолжающихся и поныне дискуссий, гипотеза лингвистической относительности была сформулирована Уорфом, а точнее, приписана ему на основании ряда его утверждений и эффектных примеров, содержавшихся в его статьях. На самом деле эти утверждения Уорф сопровождал рядом оговорок, а у Сепира подобного рода категорических формулировок не было вообще.

Представление Боаса о классифицирующей и систематизирующей функции языка основывалось на тривиальном, на первый взгляд, соображении: число грамматических показателей в конкретном языке относительно невелико, число слов в конкретном языке велико, однако тоже конечно, число же обозначаемых данным языком явлений бесконечно. Следовательно, язык используется для обозначения классов явлений, а не каждого явления в отдельности. Классификацию же каждый язык осуществляет по-своему. В ходе классификации язык сужает универсальное концептуальное пространство, выбирая из него те компоненты, которые в рамках конкретной культуры признаются наиболее существенными.

Классифицирующую функцию имеет не только лексика, но и грамматика. Именно в грамматике как наиболее регламентированной и устойчивой части языковой системы закрепляются те значения, которые должны быть выражены обязательно. Так, носитель русского, немецкого, английского и многих других европейских языков не может употребить название предмета, не указав, имеется ли в виду один такой предмет или некоторое их множество: нельзя употребить слово книга «ни в каком числе», иначе говоря, любая форма слова книга содержит обязательную информацию о числе. В таких случаях в лингвистике принято говорить, что в данном языке имеется грамматическая категория числа. Набор грамматических категорий конкретного языка красноречиво свидетельствует о том, какие значения на определенном историческом этапе развития этого языка были выделены как наиболее существенные и закрепились в качестве обязательных. Так, в квакиютль – языке североамериканских индейцев, который в течение многих лет исследовал Боас, – в глаголе, наряду со знакомыми нам по европейским языкам категориями времени и вида, выражается также грамматическая категория эвиденциальности, или засвидетельствованности: глагол снабжается суффиксом, который показывает, являлся ли говорящий свидетелем действия, описываемого данным глаголом, или узнал о нем с чужих слов. Таким образом, в «картине мира» носителей языка квакиютль особая важность придается источнику сообщаемой информации.

Родившийся и получивший образование в Германии, Боас испытал несомненное влияние лингвистических воззрений В. фон Гумбольдта, считавшего, что в языке воплощаются культурные представления сообщества людей, пользующихся данным языком. Однако Боас не разделял гумбольдтовских представлений о так называемой «стадиальности». В отличие от Гумбольдта Боас считал, что различия в «картине мира», закрепленные в языковой системе, не могут свидетельствовать о большей или меньшей развитости его носителей. Лингвистический релятивизм Боаса и его учеников строился на идее биологического равенства и, как следствие, равенства языковых и мыслительных способностей. Многочисленные языки за пределами Европы, в первую очередь языки Нового Света, которые стали интенсивно осваиваться лингвистикой на рубеже 19–20 в., оказывались экзотическими с точки зрения лексики и особенно грамматики европейских языков, однако в рамках боасовской традиции эта необычность не считалась свидетельством «примитивности» этих языков или «примитивности» отраженной в этих языках культуры. Напротив, стремительно расширявшаяся география лингвистических исследований позволила понять ограниченность европоцентрических взглядов на описание языка, дав в руки сторонников лингвистической относительности новые аргументы.

Важнейший этап в исследовании языка как средства систематизации культурного опыта связан с работами Э.Сепира. Сепир понимал язык прежде всего как строго организованную систему, все компоненты которой – такие, как звуковой состав, грамматика, словарный фонд, – связаны жесткими иерархическими отношениями. Связь между компонентами системы отдельно взятого языка строится по своим внутренним законам, в результате чего спроецировать систему одного языка на систему другого, не исказив при этом содержательных отношений между компонентами, оказывается невозможным. Понимая лингвистическую относительность именно как невозможность установить покомпонентные соответствия между системами разных языков, Сепир ввел термин «несоизмеримость» (incommensurability) языков. Языковые системы отдельных языков не только по-разному фиксируют содержание культурного опыта, но и предоставляют своим носителям не совпадающие пути осмысления действительности и способы ее восприятия. Приведем цитату из статьи Сепира Статус лингвистики как науки (1928): „«Реальный мир» в значительной степени неосознанно строится на основе языковых привычек той или иной социальной группы. Два разных языка никогда не бывают столь схожими, чтобы их можно было считать средством выражения одной и той же социальной действительности. Миры, в которых живут различные общества, – это разные миры, а вовсе не один и тот же мир с различными навешанными на него ярлыками… Мы видим, слышим и вообще воспринимаем окружающий мир именно так, а не иначе главным образом благодаря тому, что наш выбор при его интерпретации предопределяется языковыми привычками нашего общества».

Внутриязыковые возможности системы, позволяющие членам языкового сообщества получать, хранить и передавать знания о мире, в значительной степени связаны с инвентарем формальных, «технических» средств и приемов, которыми располагает язык, – инвентарем звуков, слов, грамматических конструкций и т.д. Понятен поэтому интерес Сепира к изучению причин и форм языкового разнообразия: в течение многих лет он занимался полевыми исследованиями индейских языков, ему принадлежит одна из первых генеалогических классификаций языков Северной Америки. Сепир предложил и новаторские для своего времени принципы морфологической классификации языков, учитывавшие степень сложности слова, способы выражения грамматических категорий (аффикс, служебное слово и т.п.), допустимость чередований и другие параметры. Понимание того, что может и чего не может быть в языке как формальной системе, позволяет приблизиться к пониманию языковой деятельности как феномена культуры.

Наиболее радикальные взгляды на «картину мира говорящего» как результат действия языковых механизмов концептуализации высказывались Б.Уорфом. Именно Уорфу принадлежит сам термин «принцип лингвистической относительности», введенный по прямой и намеренной аналогии с принципом относительности А.Эйнштейна. Уорф сравнивал языковую картину мира американских индейцев (хопи, а также шауни, паюте, навахо и многих других) с языковой кариной мира носителей европейских языков. На фоне разительного контраста с видением мира, закрепленным в индейских языках, например в хопи, расхождения между европейскими языками представляются малосущественными, что дало основания Уорфу объединить их в группу «языков среднеевропейского стандарта» (SAE – Standard Average European).

Инструментом концептуализации по Уорфу являются не только выделяемые в тексте формальные единицы – такие, как отдельные слова и грамматические показатели, – но и избирательность языковых правил, т.е. то, как те или иные единицы могут сочетаться между собой, какой класс единиц возможен, а какой не возможен в той или иной грамматической конструкции и т.д. На этом основании Уорф предложил различать открытые и скрытые грамматические категории: одно и то же значение может в одном языке выражаться регулярно с помощью фиксированного набора грамматических показателей, т.е. быть представленным открытой категорией, а другом языке обнаруживаться лишь косвенно, по наличию тех или иных запретов, и в этом случае можно говорить о скрытой категории. Так, в английском языке категория определенности/неопределенности является открытой и выражается регулярно с помощью выбора определенного или неопределенного артикля. Можно рассматривать наличие артикля и, соответственно, наличие открытой категории определенности в языке как свидетельство того, что представление об определенности является важным элементом картины мира для носителей данного языка. Однако неверно считать, что значение определенности не может быть выражено в языке, где нет артиклей. В русском языке, например, существительное в конечной ударной позиции может быть понято и как определенное, и как неопределенное: слово старик в предложении Из окна выглянул старик может обозначать как вполне определенного старика, о котором уже шла речь, так и некоторого неизвестного старика, впервые возникающего в поле зрения говорящих. Соответственно, в переводе данного предложения на артиклевый язык в зависимости от более широкого контекста возможен как определенный, так и неопределенный артикль. Однако в начальной безударной позиции существительное понимается только как определенное: слово старик в предложении Старик выглянул из окна может обозначать только конкретного и скорее всего ранее упомянутого старика и, соответственно, может быть переведено на артиклевый язык только с определенным артиклем.

Уорфа следует считать также родоначальником исследований, посвященных роли языковой метафоры в концептуализации действительности. Именно Уорф показал, что переносное значение слова может влиять на то, как функционирует в речи его исходное значение. Классический пример Уорфа – английское словосочетание empty gasoline drums ‘пустые цистерны [из-под] бензина’. Уорф, получивший профессиональное образование инженера-химика и работавший в страховой компании, обратил внимание на то, что люди недооценивают пожароопасность пустых цистерн, несмотря на то, в них могут содержаться легко воспламеняемые пары бензина. Лингвистическую причину этого явления Уорф видит в следующем. Английское слово empty (как, заметим, и его русский аналог прилагательное пустой) как надпись на цистерне предполагает понимание ‘отсутствие в емкости содержимого, для хранения которого эта емкость предназначена’, однако это слово имеет еще и переносное значение: ‘ничего не значащий, не имеющий последствий’ (ср. русские выражения пустые хлопоты, пустые обещания). Именно это переносное значение слова приводит к тому, что ситуация с пустыми цистернами «моделируется» в сознании носителей как безопасная.

В современной лингвистике именно изучение метафорических значений в обыденном языке оказалось одним из тех направлений, которые наследуют «уорфианские» традиции. Исследования, проводившиеся Дж.Лакоффом, М.Джонсоном и их последователями начиная с 1980-х годов, показали, что языковые метафоры играют важную роль не только в поэтическом языке, они структурируют и наше обыденное восприятие и мышление. Однако современные версии уорфианства интерпретируют принцип лингвистической относительности прежде всего как гипотезу, нуждающуюся в эмпирической проверке. Применительно к изучению языковой метафоры это означает, что на первый план выдвигается сравнительное изучение принципов метафоризации в большом корпусе языков разных ареалов и различной генетической принадлежности с тем, чтобы выяснить, в какой степени метафоры в отдельно взятом языке являются воплощением культурных предпочтений отдельно взятого языкового сообщества, а в какой отражают универсальные биопсихологические свойства человека. Дж.Лакофф, З.Кёвечеш и ряд других авторов показали, например, что в такой области понятий, как человеческие эмоции, важнейший пласт языковой метафоризации основан на универсальных представлениях о человеческом теле, его пространственном расположении, анатомическом строении, физиологических реакциях и т.п. Было обнаружено, что во множестве обследованных языков – ареально, генетически и типологически далеких – эмоции описываются по модели «тело как вместилище эмоций». При этом конкретно-языковые, внутрикультурные вариации возможны в том, например, какая часть тела (или все тело целиком) «отвечает» за данную эмоцию, в виде какой субстанции (твердой, жидкой, газообразной) описываются те или иные чувства. Например, злость и гнев во многих языках, том числе и в русском (В.Ю. и Ю.Д.Апресян, ряд других авторов), метафорически связаны с высокой температурой жидкообразного содержимого – закипел от гнева/ярости, ярость клокочет, выплеснул свою злость и т.д. При этом вместилищем гнева, как и большинства других эмоций в русском языке, является грудь, ср. закипело в груди. В японском языке (К.Мацуки) гнев «размещается» не в груди, а в части тела, которая называется hara ‘брюшная полость, нутро’: рассердиться по-японски означает ощутить, что hara ga tatsu ‘нутро поднимается’.

Даже в близкородственных и типологически сходных языках «среднеевропейского стандарта» при сравнении метафорических систем становится заметным несходство отдельных деталей картины мира внутри одной понятийной области. Так, в русском языке, как и в английском и во многих других европейских языках, метафора чувственного восприятия посредством зрения широко используется для описания ментальных процессов и действий – вижу часто означает «понимаю»: Теперь я вижу, что это трудная задача; Нужно рассмотреть этот вопрос под другим углом зрения; точка зрения; система взглядов; несмотря на… / невзирая на (т.е. ‘не принимая в расчет’) и т.д. В целом метафорические системы языков «среднеевропейского стандарта» обнаруживают гораздо больше сходств, чем различий, что свидетельствует в пользу правомерности их объединения под этим названием. Тем не менее различия встречаются даже в достаточно близких языках. Например, в русском языке мотивы поступка могут быть скрытыми (недоступными наблюдению и, следовательно, по логике метафоры, недоступными знанию или пониманию). Английский язык использует в этом значении прилагательное латинского происхождения ulterior, изначально имевшее значение ‘находящийся по другую сторону, находящийся за чем-то’. При этом, чтобы узнать об истинных причинах поступка, в русском языке нужно спросить Что за этим стоит?, а в английском What lies behind it? (буквально «Что за этим лежит?»).

Выдвинутая более 60 лет назад, гипотеза лингвистической относительности поныне сохраняет статус именно гипотезы. Ее сторонники нередко утверждают, что она ни в каких доказательствах не нуждается, ибо зафиксированное в ней утверждение является очевидным фактом; противники же склонны полагать, что она и не может быть ни доказана, ни опровергнута (что, с точки зрения строгой методологии научного исследования, выводит ее за границы науки; впрочем, сами эти критерии с середины 1960-х годов ставятся под сомнение). В диапазоне же между этими полярными оценками укладываются все более изощренные и многочисленные попытки эмпирической проверки данной гипотезы.

В частности, в последние два десятилетия эти попытки активно предпринимаются на материале названий цветов и оттенков в языках мира. С одной стороны, набор цветообозначений в языках мира не совпадает, т.е. непрерывный спектр разбивается каждым языком по-своему; с другой стороны, нейрофизиологические основы цветовосприятия универсальны и достаточно хорошо изучены. Жестко универсалистский подход к этой проблеме восходит к ставшей уже классической работе Б.Берлина и П.Кея Базовые цветообозначения (Basic Color Terms, 1969), в которой было выделено 11 так называемых базовых цветов и показано, что системы цветообозначений в языках мира подчиняются единой иерархии: если в языке имеется всего два базовых названия цвета, то это черный и белый, если три – то это черный, белый и красный. Далее, по мере увеличения в языке числа слов, обозначающих базовые цвета, к списку добавляются зеленый и желтый, затем последовательно синий, коричневый и, наконец, группа из четырех цветов – фиолетовый, розовый, оранжевый и серый. В настоящее время в оборот исследований по цветообозначению вовлечено уже несколько сотен языков, в том числе языки Центральной Америки, Африки, Новой Гвинеи и т.д. По мере расширения эмпирической базы этих исследований становится понятно, что универсальная схема, предложенная Берлином и Кеем, не объясняет всего разнообразия фактов, и в более поздних работах этих авторов, а также в работах других исследователей содержится немало уступок лингвистическому релятивизму. С конца 1980-х годов значительные результаты в изучении языковой концептуализации цвета были получены американским исследователем Р.Маклори. Согласно разрабатываемой им теории «позиционирования» (vantage theory), категоризация цвета определяется тем, что носители языка считают более существенным – сходство некоторого оттенка с ему подобными или противопоставление этого оттенка «по контрасту».

Работы Маклори, как и многие другие исследования, ставящие своей целью эмпирическую проверку гипотезы лингвистической относительности, опираются на данные психолингвистических экспериментов, проведенных с учетом современных требований к тщательности в постановке эксперимента и последующей статистической проверке достоверности результатов. Так, опыты Маклори с носителями более 100 языков Центральной Америки, а позднее Южной Африки проводились с использованием так называемых выкрасок Манселла – известного в психологии стандартного набора из 330 цветных фишек, за каждой из которых закреплена клетка того же цвета в классификационной сетке. В ходе эксперимента носитель языка сначала давал цвету каждой фишки наименование, на следующем этапе носителю предлагалось для каждого наименования отметить фишки, наиболее точно соответствующие каждому из наименований, т.е. выделить наиболее «образцовые» экземпляры каждого из цветов. И, наконец, на третьем этапе, носителю предлагалось положить по рисовому зерну на все те клетки таблицы, цвет которых можно обозначить данным словом, например на все клетки, цвет которых испытуемый считает «красным» и т.д. Опыты повторялись как с одним и тем же носителем через определенные промежутки времени, так и с разными носителями. Выводы делались на основе количественных измерений ряда параметров, в том числе на основании того, насколько компактно ложились зерна вокруг клеток, признанных образцовыми представителями данного цвета.

Психолингвистические эксперименты используются и для эмпирической проверки гипотезы Сепира – Уорфа применительно к категоризующей способности грамматических категорий. Один из возможных подходов к решению этой задачи был предложен в работах Дж.Люси, изучавшего влияние грамматических категорий на языковое поведение носителей английского языка и носителей одного из языков майя (юкатекского майя, распространенного в Мексике). В языках майя, в отличие от английского, количественные конструкции строятся с использованием так называемых классификаторов – особого класса служебных единиц, которые присоединяются к числительному, показывая, к какому классу относятся исчисляемые предметы (отчасти сходные функции выполняют подчеркнутые слова в русских выражениях триста голов скота, пятнадцать штук яиц или двадцать человек студентов). Как и во многих других языках мира, использующих классификаторы, существительные в майя делятся на классы на основе таких признаков, как размер, форма, пол и ряд других. Для того чтобы выразить значение типа «три дерева», строится конструкция ‘дерево три штуки-длинной-цилиндрической-формы’, «три коробки» предстают как ‘картонка три штуки-прямоугольной-формы’ и т.д. Эксперименты Дж.Люси показали, что существительные с предметным значением вызывают у носителей английского и майя разные ассоциации: названия физических объектов ассоциируются у носителей английского языка прежде всего с их формой и размером, а у носителей майя – прежде всего с веществом, из которого они состоят, или с материалом, из которого они сделаны. Дж.Люси объясняет это различие тем, что за форму и размер в майя «отвечают» классификаторы и сам предмет концептуализируется в картине мира майя как аморфный фрагмент некоторой субстанции. Этот и другие подобные эксперименты интерпретируются в работах Дж.Люси как свидетельство воздействия языковой системы на мыслительные процессы.

Уорфианские традиции прослеживаются и в ряде современных работ по прагматике – лингвистической дисциплине, изучающей реальные процессы речевого взаимодействия. Прежде всего, это относится к работам М.Сильверстейна, исследовавшего способность говорящих к осознанию используемых ими грамматических категорий (данную область исследований Сильверстейн предложил именовать «метапрагматикой»). То, насколько обыкновенный носитель языка – не лингвист! – способен объяснить то или иное употребление грамматической категории или конструкции, зависит, как выяснил Сильверстейн, от ряда факторов. Например, важно, насколько грамматическое значение связано с объективной реальностью, а насколько с конкретной ситуацией речевого общения. Так, категория числа, связанная с непосредственно наблюдаемым параметром множественности, оказывается гораздо «прозрачнее» для говорящего, чем такая категория, как наклонение, ведь не так легко объяснить, к примеру, почему русское сослагательное наклонение (сходил бы) может употребляться для выражения таких разных целей речевого воздействия, как просьба (Сходил бы ты за хлебом!), пожелание (Вот бы он сам за хлебом сходил!), сообщение о неосуществленном условии (Если бы ты сходил за хлебом с утра, мы бы уже могли сесть ужинать).

Исследованию соотношений между особенностями языковой структуры и культур различных народов уделяется значительное место в работах А.Вежбицкой, опубликованных в 1990-х годах. В частности, ею были приведены многочисленные эмпирические аргументы в пользу неуниверсальности принципов языкового общения, рассматривавшихся в 1970–1980-х годах как «коммуникативные постулаты», определяющие общие для всех языков способы ведения разговора.

«Прагматические» категории, т.е. такие, правильное употребление которых подчиняется конкретным условиям речевого общения, могут по-разному встраиваться в языковую систему. Например, в японском языке глаголы имеют специальные грамматические формы вежливости, и чтобы правильно их употребить, нужно знать каково относительное положение собеседников в социальной иерархии. Эта грамматическая категория является обязательной, т.е. каждый глагол должен быть оформлен либо как «нейтральный» по вежливости, либо как «скромный», либо как «почтительный». Похожую прагматическую функцию имеет различение Вы и ты при обращении к собеседнику в русском языке, однако в русском это противопоставление имеет гораздо более частный характер, чем в японском. Осознание говорящими такого рода различий происходит носителями разных языков по-своему и тем самым подчиняется принципу лингвистической относительности.

См. также ВЕЖЛИВОСТЬ; ГУМБОЛЬДТИАНСТВО; НЕОГУМБОЛЬДТИАНСТВО; МЕЖКУЛЬТУРНАЯ КОММУНИКАЦИЯ; ЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА.

Гипотеза лингвистической относительности Сепира — Уорфа — Студопедия

Итак, каково же соотношение детерминированности, конвенциональности каузальности значений — или каков характер их детерминированности или каузальности? Где пределы их альтернативности? Чем они определяются?

Гипотеза лингвистической относительности Сепира — Уорфа представляет — здесь следует согласиться с Дэвидсоном — один из наиболее ярких примеров теорий конвенциональности значения, исходящих из противопоставления концептуальной схемы, на использовании которой основано описание, и наполняющего схему содержания «внешнего» мира, трансцендентного описанию.

10.2.1 Эпистемологические основания концепции лингвистической относительности

Гипотеза Сепира — Уорфа непосредственно связана с этнолингвистическими исследованиями американской антропологической школы. Формы культуры, обычаи, этнические и религиозные представления, с одной стороны, и структура языка — с другой, имели у американских индейцев чрезвычайно своеобразный характер и резко отличались от всего того, с чем до знакомства с ними приходилось сталкиваться исследователям в подобных областях. Это обстоятельство, по общепринятому мнению, и вызвало к жизни в американском структурализме представления о прямой связи между формами языка, культуры и мышления.

В основу гипотезы лингвистической относительности легли две мысли Эдварда Сепира:

1) Язык, будучи общественным продуктом, представляет собой такую лингвистическую систему, в которой мы воспитываемся и мыслим с детства. В силу этого мы не можем полностью осознать действительность, не прибегая к помощи языка, причем язык является не только побочным средством разрешения некоторых частных проблем общения и мышления, но наш «мир» строится нами бессознательно на основе языковых норм. Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе, те или другие явления в зависимости от языковых навыков и норм своего общества.



2) В зависимости от условий жизни, от общественной и культурной среды различные группы могут иметь разные языковые системы. Не существует двух настолько похожих языков, о которых можно было бы утверждать, что они выражают такую же общественную действительность. Миры, в которых живут различные общества, — это различные миры, а не просто один и тот же мир, которому приклеены разные этикетки. Другими словами, в каждом языке содержится своеобразный взгляд на мир, и различие между картинами мира тем больше, чем больше различаются между собой языки.[563]


Речь здесь идет об активной роли языка в процессе познания, о его эвристической функции, о его влиянии на восприятие действительности и, следовательно, на наш опыт: общественно сформировавшийся язык в свою очередь влияет на способ понимания действительности обществом. Поэтому для Сепира язык представляет собой символическую систему, которая не просто относится к опыту, полученному в значительной степени независимо от этой системы, а некоторым образом определяет наш опыт. Сепир, по наблюдению Дэвидсона, следует в направлении, хорошо известном по изложению Т. Куна, согласно которому различные наблюдатели одного и того же мира подходят к нему с несоизмеримыми системами понятий. Сепир находит много общего между языком и математической системой, которая, по его мнению, также

регистрирует наш опыт, но только в самом начале своего развития, а со временем оформляется в независимую понятийную систему, предусматривающую всякий возможный опыт в соответствии с некоторыми принятыми формальными ограничениями… (Значения) не столько обнаруживаются в опыте, сколько навязываются ему, в силу тиранического влияния, оказываемого языковой формой на нашу ориентацию в мире[564].

Развивая и конкретизируя идеи Сепира, Уорф проверяет их на конкретном материале языка и культуры хопи и в результате формулирует принцип лингвистической относительности.

Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категориями и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию…

Это обстоятельство имеет исключительно важное значение для современной науки, поскольку из него следует, что никто не волен описывать природу абсолютно независимо, но все мы связаны с определенными способами интерпретации даже тогда, когда считаем себя наиболее свободными… Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем[565].

Уорф придал более радикальную формулировку мыслям Сепира, полагая, что мир представляет собой калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашей языковой системой. Так, условия жизни, культура и прочие общественные факторы воздействовали на языковые структуры хопи, формировали их и в свою очередь подвергались их влиянию, в результате чего оформлялось мировоззрение племени.

Между культурными нормами и языковыми моделями существуют связи, но не корреляции или прямые соответствия… Эти связи обнаруживаются не столько тогда, когда мы концентрируем внимание на чисто лингвистических, этнографических или социологических данных, сколько тогда, когда мы изучаем культуру и язык… как нечто целое, в котором можно предполагать взаимозависимость между отдельными областями[566].

Но главное внимание Уорф уделяет влиянию языка на нормы мышления и поведения людей. Он отмечает принципиальное единство мышления и языка и критикует точку зрения «естественной логики», согласно которой речь – это лишь внешний процесс, связанный только с сообщением мыслей, но не с их формированием, а различные языки — это в основном параллельные способы выражения одного и того же понятийного содержания и поэтому они различаются лишь незначительными деталями, которые только кажутся важными[567].

Согласно Уорфу, языки различаются не только тем, как они строят предложения, но также и тем, как они членят окружающий мир на элементы, которые являются единицами словаря и становятся материалом для построения предложений. Для современных европейских языков, которые представляют собой одну языковую семью и сложились на основе общей культуры (Уорф объединяет их в понятии «общеевропейский стандарт» — SАЕ), характерно деление слов на две большие группы — существительное и глагол, подлежащее и сказуемое. Это обусловливает членение мира на предметы и их действия, но сама природа так не делится. Мы говорим: «молния блеснула»; в языке хопи то же событие изображается одним глаголом rеhрi — «сверкнуло», без деления на субъект и предикат.

В языках SAE одни слова, обозначающие временные и кратковременные явления, являются глаголами, а другие — существительными. В отличие от них в языке хопи существует классификация явлений, исходящая из их длительности. Поэтому слова «молния», «волна», «пламя» являются глаголами, так как все это события краткой длительности, а слова «облако», «буря» – существительные, так как они обладают продолжительностью, достаточной, хотя и наименьшей, для существительных.

В то же время в языке племени нутка нет деления на существительные и глаголы, а есть только один класс слов для всех видов явлений. Таким образом, определить явление, вещь, предмет, отношение и т. п. исходя из природы невозможно; их определение всегда подразумевает обращение к грамматическим категориям того или иного конкретного языка[568].

Языки SAE обеспечивают искусственную изоляцию отдельных сторон непрерывно меняющихся явлений природы в ее развитии. Вследствие этого мы рассматриваем отдельные стороны и моменты развивающейся природы как собрание отдельных предметов. «Небо», «холм», «болото» приобретают для нас такое же значение, как «стол», «стул» и др.[569] Вопрос, таким образом, заключается в следующем:

Суть гипотезы Сэпира-Уорфа — Студопедия

Франс Боас -> Эдвард Сепир -> Бенджамин Ли Уорф
По Боасу: исследование любой культуры: лингвистика, физическая и культурная антропология, археология
В 19 веке пытались классифицировать языки разных культур, пытались понять структуру языка. Границы культур не совпадают с языковыми границами.

Гипотеза Сепира-Уорфа (гипотеза лингвистической относительности) — разработанная в 30-х годах ХХ века концепция, согласно которой структура языка определяет мышление и способ познания реальности. Возникла в этнолингвистике США под влиянием трудов Э. Сепира и Б. Л. Уорфа.
СЕПИР (Сэпир) (Sapir) Эдвард (1884-1939) — американский лингвист и антрополог. его интересовали проблемы формирования и функционирования индейских языков и диалектов, их роль и влияние на общий характер индейской культуры.
Бенджамин Ли Уорф — американский лингвист, специалист по языкам американских индейцев, был последователем Сепира.
имеющаяся у человека картина мира в значительной степени определяется системой языка, на котором он говорит.

Грамматические категории языка управляют мыслительной деятельностью человека. Люди, говорящие на разных языках, имеют разные представления о мире. В частности, отношение к таким фундаментальным категориям, как пространство и время, зависит в первую очередь от родного языка индивида.

Пример №1: цикличность в европейских языках вызывает воображаемую множественность. Для европейцев время с каждым днем становится позднее, времени все меньше, а у Хопи оно вечно и равномерно. Европейцы объективизируют время



№2: Временные формы глагола в SAE и Хопи. У европейцев время как прямая, где что-то раньше, что-то позже, а у Хопи время это события и подготовка к ним.

№3. Длительность, интенсивность и направленность в SAE и Хопи. У SAE пространство выражает почти все: мысль «течет», дискуссия «приходит» к концу и тд. У Хопи нет прямой ассоциации незримого с пространством и нет таких метафор. Именно из за понимания времени как пространственной категории в культуре европейцев принято все считать, записывать, мерить. Философия SAE как и язык описывает все через понятия формы и содержания.

№4: существительные, обозначающие материальное количество в SAE и Хопи. У европейцев есть перифрастические(дополнительные, излишние) описания количества неисчисл. Предметом: кусок мыла, кусок мяса, стакан воды, а у Хопи есть просто слова со значением «немного мяса» как бы одним словом. Для SAE тут двухчленная картина мира – есть форма и есть содержание, форма – кусок, содержание – мясо. У Хопи это единое целое.


— индивиды членят мир на фрагменты, предопределяемые структурой их родного языка.

Например, если для обозначения ряда близких объектов в одном языке имеется несколько различных слов, а другой язык обозначает эти объекты одним словом, то носитель первого языка должен в своем сознании вычленять характеристики, различающие эти объекты, тогда как носитель другого языка не обязан это делать. Таким образом, у носителей разных языков ментальные образы одного и того же объекта неодинаковы ( пример, у эскимосов в языке есть несколько различных слов, обозначающих снег, тогда как в нашем языке имеется только одно слово). Сюда же можно привести пример наличия в английском языке 16 времен, тогда как в русском есть всего три. Это тоже вынуждает носителей английского языка воспринимать мир иначе, не так как мы.

20. Объясните, чем государственные политические системы отличаются от всех прочих вариантов политических систем.

Про что здесь можно написать:

1). Политическая система у нуэров, не имеющих своего гос-ва, зиждется на подвижном равновесии между противоположными тенденциями к расщеплению и слиянию, между тенденцией каждой социальной ячейки к объединению с другими сегментами своего уровня
(с) Эванс-Причард
Док-во: крупные сегменты общества (племена) с неизбежностью распадаются на более мелкие (назовем их отделами). Эти отделы всегда находятся в оппозиции по отношению к друг другу, причем чем они мельче, тем напряженнее отношения между ними. Однако перед лицом общего врага враждующие сегменты всегда вступают во временный союз друг с другом.

2). Соседские общины зачастую находятся в состоянии перманентной, вялотекущей войны. Именно через войну, через память о войне или же через потенциальную угрозу, возможность начала войны и выражаются отношения между племенами.
Пример: находящиеся в состоянии постоянной войны нуэры, которых описывает Эванс-Причард

3). Государственная политическая система характеризуется наличием закона и права, в отличие от всяких нуэров, у которых жив еще институт кровной мести.
Говорить о «правосудии» у нуэров, КАК И В ДРУГИХ ОБЩЕСТВАХ СО СХОДНОЙ СОЦ.ОРГАНИЗАЦИЕЙ, можно лишь имея в виду моральные обязательства людей разрешать конфликты способами, предписываемыми местной традицией. Однако сфера этих процедур находится за пределами «общины», с «чужаками» поступают, как хотят.
Док-во: «Дубина и копье- вот, что санкционирует право» (с) Эванс-Причард

4). Обязанности вождей общин, как правило, представляются людям крайне обременительными, т.к. практически отсутствует отдача от возложенных на себя обязанностей.
Док-во: ««„Большие люди“ должны планировать, руководить обменом, важно шествовать, говорить громким голосом, они должны хвастаться тем, что было совершено ими в прошлом, и тем, что предстоит сделать в будущем. Все это арапеши считают самым неестественным и трудным поведением, от которого уклонится любой нормальный человек, если только сможет»
(с) М.Мид, из книги о новогвинейских арапешах.

5). Отсутствует централизованное управление сразу несколькими или многими общинами

6). Государственная организация исключается, если для цивилизации характерна экономика самообеспечения

Последние два примера взял, обобщив все, что мы проходили
Рекомендую освежить в памяти: Эванс-Причард. Нуэры. ; М.Мид. Взросление на Самоа.

Эдвард Тайлор, который считается одним из отцов-основателей антропологии, полагал, что религиозные воззрения человечества развиваются от простого к сложному, проходя стадии анимизма, политеизма и монотеизма. Является ли эта теория актуальной для современной антропологии религии. Почему?

Свою эволюционистскую концепцию развития культур Тайлор наиболее полно изложил в книге «Первобытная культура». В ней он всесторонне развивал идею прогрессивного развития культур, противопоставляя ее «теории вырождения»

Э.Тайлор не отрицал возможности регрессивных изменений в культурах в результате исторических или природных катаклизмов, но при этом утверждал, что магистральным направлением в истории человечества является эволюционное прогрессивное развитие культур. Он считал также, что направление этого развития самоочевидно, ибо очень «много известно фактов, которые по своей последовательности могут быть размещены в одном определенном порядке, но никак не в обратном» . Тайлор был убежден, что все культуры должны пройти примерно те же стадии в общекультурном развитии, что и цивилизованные (европейские страны), от невежественного состояния к просвещенному, когда все большую роль должны играть рационалистическая наука и идеология.

Естественно-научный метод Э.Тайлора страдал существенным недостатком: эволюция явлений или элементов культуры изучалась вне зависимости и связи их друг с другом. Культура есть лишь совокупность, по его определению, орудий труда, оружия, техники, обрядов, верований, ритуалов и т. д. Она не представляет целостного явления.

В своих исследованиях Э.Тайлор не касался вопросов развития семьи, рода, других общественных организаций. Его мало интересовало развитие техники и материальной культуры. Явный акцент в изучении культуры Э.Тайлор делал на анализе ее духовной стороны, религии, магии и связанных с ними обрядов. Он являлся автором анимистической теории религии, вызвавшей впоследствии бурные споры среди исследователей культуры.

Серьезное развитие в XX в. получил анализ совокупности разнообразных сведений о мистических, экстатических состояниях и способах их достижения в культурах. К сожалению, Э.Тайлор, описав в систематической форме различные виды подобных культурных явлений, не попытался вникнуть в назначение таких феноменов в этнокультурных общностях. Он лишь квалифицировал подобные ритуалы как патологические, «происходящие в ущерб нормальным отправлениям тела и духа» , как болезненное проявление религиозных обрядов и традиций, вредных пережитков, не вписывающихся в просветительски-рационалистический образ цивилизованного общества, отстаиваемый им в книге «Первобытная культура» в противовес невежественному и примитивному архаическому типу культуры.

Это отношение Тайлора к магии как к системе заблуждений не позволило ему сделать адекватную оценку данного пласта культуры. Он противопоставлял науку магии и древним формам религии, считая науку светом, а магию и древние религии – тьмой и варварством. А. Белик указывает, что в действительности наука наряду с религией является элементом культуры, и их противопоставление друг другу контрпродуктивно.

За полторы сотни лет, прошедших с того времени, когда Тайлор сделал эти выводы, стало ясно, что его пророчества не сбылись. По-прежнему процветают пережитки, суеверия, магия и колдовство, этнические религии. Вопреки развитию науки, не только сохранилась старая вера в приметы, но появились и новые виды суеверий и примет. Всё это служит подтверждением того, что «пережитки» являются неотъемлемым элементом культуры.

Как язык влияет на картину мира

Чтобы ухватить мир как целый, мы вынуждены его конструировать в языке и мышлении. Означает ли это, что носители разных языков действительно проживают разные миры? Эдвард Сепир, а затем Бенджамин Ли Уорф в 30-е годы XX века ответили утвердительно, предложив гипотезу лингвистической относительности. Ей суждено было сыграть огромную роль в исследовании проблем взаимосвязи языка и сознания. Concepture публикует статью о гипотезе лингвистической относительности Сепира-Уорфа.

Вероятно, никто не станет спорить с тем, что при определенных усилиях мы можем выучить другой язык. Но будем ли мы думать на нем? И более того, будем ли мы воспринимать мир так же, как те, кто вошел в этот язык с рождения?

Возможно, эта задача не кажется такой уж сложной, если мы представляем себе привычные индоевропейские языки. Вопрос становится более запутанным, если мы представим себе языки с отличающейся структурой – например, тональные азиатские языки или индейские (америндские) языки, в которых обнаруживаются весьма оригинальные представления о пространстве и времени, об описании отношений и атрибуции предметов.

В самом деле, антропологами описаны языки, не знающие цветов и чисел, будущего времени. И наоборот, есть языки, где невозможно что-либо сказать без уточнения, насколько хорошо ты это знаешь, или различающие больше сотни родовых групп (вместо мужского, женского, среднего).

Необычные примеры языков, равно как и странности нашего собственного поведения в связи со словами, заставили специалистов ХХ века поставить вопрос о том, насколько сильно язык влияет на мышление.

Все мы вышли из Гумбольдта

Как и любое научное предположение, гипотеза Сепира-Уорфа появилась не на пустом месте. Ей предшествовала традиция изучения языка и как формальной системы знаков, и как фактора, влияющего на процесс познания. В лингвистике важную попытку осмыслить формирующую роль системы языка по отношению к мышлению предприняли немецкие мыслители XVIII века Иоганн Гердер и Вильгельм Гумбольдт.

Гердер считал, что язык формирует и, следовательно, в некотором роде ограничивает мыслительный процесс. Мы мыслим при помощи языка, так как мыслить значит, в первую очередь, «говорить про себя (не вслух)». Поэтому каждый народ говорит так, как он мыслит, и мыслит так, как он говорит. По Гердеру, язык – не только орудие, но и «шаблон науки», её «формирующий творец».

Если Гердер говорит о языке как о «зеркале народа», то в работах Гумбольдта и представителей неогумбольдтианского направления такая постановка вопроса постепенно превращается в идеалистическую концепцию языка. Язык есть проявление деятельности «духа народа». От Гердера Гумбольдт воспринял и тезис о мировоззрении, содержащемся в каждой языковой системе, а также представление о языке как о творческой силе, формирующей способ мышления членов данной языковой группы или народа.

На воззрения Гумбольдта повлияли идеи из ранних произведений Канта и Гегеля, поэтому в его философии языка столь сильно подчеркивается субъективный фактор в познании, активная роль языка в познавательной деятельности людей. В частности, Гумбольдт утверждает:

«Совокупность доступного познанию лежит, как поле, обрабатываемое человеческим духом, между всеми языками и независимо от них, посредине; человек может приблизиться к этой чисто объективной сфере не иначе, как посредством свойственных ему способов познания и чувствования, то есть субъективным образом».

Согласовывая эту мысль с тезисом о единстве языка и мышления, Гумбольдт пытается выяснить специфическую роль языка в создании человеком картины мира. Он утверждает, что отдельные элементы языка означают не сами предметы, а понятия, которые образовываются в процессе языкотворчества. Из впечатлений, получаемых от внешней среды, человек (или народ) с помощью языка творит свой особый мир, объективирующийся в этом языке. Внешняя действительность преломляется в языке народа. Гумбольдт пишет:

«Если звук стоит между предметом и человеком, то весь язык в целом находится между человеком и воздействующей на него внутренним и внешним образом природой. Человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять и усвоить мир предметов… Так как восприятие и деятельность человека зависят от его представлений, то его отношение к предметам целиком обусловлено языком. <…> каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из пределов которого можно выйти, только в том случае, если вступаешь в другой круг».

По пути, проторенном Гумбольдтом, пошли многие лингвисты, образовав неогумбольдтианскую школу, которая продолжила разрабатывать идеи своего учителя. В русле концепции Гумбольдта свое движение начали и авторы гипотезы лингвистической относительности Сепир и Уорф.

Основные положения гипотезы

Основным преимуществом гипотезы Сепира-Уорфа по сравнению с концепцией Гумбольдта некоторые считают то, что её можно попробовать научно проверить – как эмпирическими методами, так и путем её логического анализа. Научные методы проверки гипотезы лингвистической относительности можно разделить на прямые и косвенные.

К прямым методам относятся исследования в области этнолингвистики, изучающие соотношение языка, мышления и национальной культуры различных народов, особенно тех, чья культура не подверглась современному воздействию. К косвенным методам проверки относятся психолингвистические исследования, которые ставят своей целью установление отношений между использованием данного языка и конкретным поведением людей.

Гипотеза Сепира-Уорфа связана с этнолингвистическими исследованиями американской антропологической школы. Заинтересованность ученых культурой и языками американских индейцев вполне понятна на фоне тех социальных проблем, которые возникли в США в связи с существованием в стране аборигенов американского континента – многочисленных индейских племен. Формы культуры, обычаи, этнические и религиозные представления, с одной стороны, и структура языка – с другой, имели у индейцев чрезвычайно своеобразный характер и резко отличались от всего того, с чем приходилось сталкиваться в подобных областях ученым. Это обстоятельство и подсказало ученым мысль о прямой связи между формами языка, культуры и мышления.

Наиболее полно эту мысль впервые выразил представитель американской науки о языке Эдуард Сепир, а Бенджамин Ли Уорф попытался наполнить идею конкретными подтверждениями, полученными из исследований языка индейского племени хопи. Теоретическое обобщение этих мыслей и называется гипотезой Сепира-Уорфа, или гипотезой лингвистической относительности. На каких же положениях держится гипотеза? В её основу легли две идеи.

Идея 1. Язык – продукт общества, и мы воспитываемся и мыслим в определенной лингвистической системе с детства. Мы не можем полностью осознать действительность, не прибегая к помощи языка. Язык – не просто средство разрешения частных проблем общения и мышления, но наш «мир» строится бессознательно на основе языковых норм. Мы видим, слышим и воспринимаем те или другие явления в зависимости от языковых навыков и норм своего общества.

Идея 2. В зависимости от условий жизни, от общественной и культурной среды, различные группы могут иметь разные языковые системы. Не существует двух похожих языков, о которых можно было бы утверждать, что они выражают ту же самую действительность. Миры, в которых живут общества, – это различные миры, а не просто один и тот же мир, к которому приклеены разные этикетки. Другими словами, в каждом языке содержится своеобразный взгляд на мир, и различие между картинами мира тем больше, чем больше различаются между собой языки.

Или если выразить это предельно коротко: взаимодействуя с одной и той же действительностью, мы членим её по-разному, так как изначально определены языковой системой, предписывающей определенное членение. Мы сталкиваемся с этими различиями в членении и конструировании реальности, встречая необычные слова, которые в нашем языке требуют развернутого описания. Например, это датское «хюгге», португальское «саудади», изобретенное Кольриджем «серендипити», немецкое «драхенфюттер», гэльское «ладравила», японское «моно но аваре», финское «калсарикяннит» и многие другие. Даже обладая одинаковым телом, человек в разных языках по-разному делит его на части. Об этом свидетельствует и Уорф:

«Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию».

Без этой структуры, ограничивающей наше представление о мире, любой полученный опыт был бы бессвязным набором данных, мало помогающим в ориентации в мире. Поэтому Сепир называет язык самобытной и творческой символической системой, которая и определяет наш опыт.

Сепир находит много общего между языком и математической системой, которая, по его мнению, «регистрирует наш опыт, но только в самом начале своего развития, а со временем оформляется в независимую понятийную систему, предусматривающую всякий возможный опыт в соответствии с некоторыми принятыми формальными ограничениями». Сепир буквально именует это тиранией языка, навязывающего нам определенную ориентацию в мире. Здесь речь идет не о творении языком картины действительности, а об активной роли языка в процессе познания, о его эвристической функции, о его влиянии на восприятие действительности и, следовательно, на наш опыт.

Развивая и конкретизируя идеи Сепира, Уорф решает проверить их на конкретном материале, а знакомство с культурой хопи дает ему такую возможность. В результате своих исследований Уорф делает радикальный вывод: принцип относительности гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем.

Детерминизм или относительность?

Стоит отметить, что Уорфа интересовали не только необычные языки, но и то, как наш собственный влияет на человеческое поведение. Языковая привычка может оказаться не такой уж безобидной – об этом он знал на собственном опыте. Уорф, работая инспектором в страховой компании, заметил, что, несмотря на запрещающие надписи, работники склада курят и бросают окурки там, где написано «Empty gasoline tanks» (но почти никогда не ведут себя так возле надписи «Full gasoline tanks»). Он предположил, что слово «empty» (пустой) заставляет людей забыть о том, что что пары бензина в опустошенных баках весьма пожароопасны.

Это и многие другие суждения Уорфа сделали гипотезу лингвистической относительности весьма убедительной и популярной. Она стала широко обсуждаться в рамках исследований, касающихся языка и мышления. Однако вскоре обнаружилось, что гипотеза состоит из двух утверждений. Или, как считают некоторые, возможны две формулировки (сильная и слабая) для этой гипотезы. В самом деле, можно сказать, что группы людей, говорящих на разных языках, по-разному постигают мир. Этот тезис можно назвать идеей лингвистической относительности или слабой версией гипотезы. Но ряд исследователей пошли дальше, утверждая, что язык является основной причиной подобных различий. А это уже идея лингвистического детерминизма или сильная версия гипотезы.

Пожалуй, разницу между ними удобно проиллюстрировать на вышеупомянутом примере. Опираясь на первое суждение, мы могли бы утверждать, что носители другого языка будут не столь халатны. Можно даже экспериментально проверить это на тех, чей язык более четко разделяет слова, означающие «пустоту» (отсутствие) и «опустошенность» (наличие следов присутствия). Если же мы уверены в правомерности второго подхода, то мы бы стали утверждать, что именно семантика английского слова «empty» является главной причиной невнимательности людей, а прочие факторы – например, неосознанное подражание другим курильщикам, незнание физики или отсутствие контроля – не имеют никакого значения.

Несмотря на то, что идея, согласно которой причины многих явлений и особенностей людей коренятся в языке, как кажется, обещает бóльшую ясность, на деле всё несколько сложнее. Ведь каждый исследователь – уже носитель какого-то языка, а значит, возможность объективного научного знания попросту недостижима. Под большим вопросом оказывается и любой культурный и языковой перевод.

Мнения «за» и «против»

Гипотеза Сепира-Уорфа быстро получила распространение среди научной общественности середины ХХ века. У неё появились решительные и восторженные сторонники и вместе с тем – не менее решительные противники.

Ученики и последователи Уорфа пошли по пути пересмотра теории, дабы вычленить наиболее рациональные идеи. Они выделили два разных аспекта языка, влияющих на познание. Первый – это словарь языка, та лексическая база, которая классифицирует мир, ограничивает то, что можно легко назвать (например, сколько есть базовых названий для цветов в языке).

Второй же аспект касается «способов говорения» или грамматики языка. Они оказываются связаны не только с тем, как определенная культура привыкла представлять пространство, время, счет и т. д., но и с индивидуальными особенностями. Так, например, в языке хопи слова, которые мы считаем существительными («молния», «облако дыма»), выражаются глаголами, но в конечном счете это не означает невозможности перевода.

Критики гипотезы тоже отмечали ценность высказанных идей, хотя и в целом ряде направлений этнографической и лингвистической науки слово «релятивист» стало чуть ли не оскорблением. В конечном счете, именно Уорф стал популяризатором вопросов об относительности и несоизмеримости языковых картин мира. Критики Уорфа и его сторонников отмечали, что те слишком часто спекулируют критериями соизмеримости, понимая под ними только «полную соизмеримость», а точнее – её недостижимость.

Однако, как замечает американский когнитивный лингвист Джордж Лакофф, при выполнении одного из нескольких критериев мы получаем частичную соизмеримость, а значит и возможность понимания и/или перевода. Например, в языке микстек нет предлогов, а используется образ тела: вместо привычных «на коврике», «на ветке», «на крыше дома» они буквально говорят «лицо-ковер», «рука-дерево», «спина-дом». Очевидно, носитель русского с большим затруднением сможет создавать такими конструкциями (например, «на столе» – это на его спине или на лице?), а вот привыкнуть понимать их – несложно.

Кстати, Лакофф предпримет оригинальную попытку оправдания Уорфа, описывая его как человека, верящего в объективность факта лингвистической относительности, но не добавляющий к этому оценочного аспекта (в ценностном плане он так и остался ученым, стремящимся к истине). А американский философ Макс Блэк заканчивает критический анализ работ Уорфа следующими словами:

«Своими отрицательными выводами мне не хотелось бы создать впечатление о том, что работы Уорфа не представляют большой ценности. Как это часто бывает в истории мысли, самые спорные взгляды оказываются самыми плодотворными. Сами ошибки Уорфа гораздо интереснее избитых банальностей более осторожных ученых».

Надежды на открытие универсальных аспектов культур и языков или общечеловеческих инвариантов многократно подвергались критике в ХХ веке. И гипотеза Сепира-Уорфа внесла огромный вклад в эту деструкцию. Однако, оставляя после себя критическую ясность, она позволила обнаружить и новые закономерности в науках о человеке, очищенные от многих предрассудков и стереотипов.

В оформлении использованы иллюстрации Scott Lyle. На превью – кадр из фильма Дени Вильнева «Прибытие» (2016).

Жизнь и судьба гипотезы лингвистической относительности

Мария Бурас,
генеральный директор Центра прикладных коммуникаций,
Максим Кронгауз,
доктор филологических наук, директор Института лингвистики Российского гуманитарного университета
«Наука и жизнь» №8, 2011

Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835) — немецкий филолог и философ, старший брат известного естествоиспытателя Александра фон Гумбольдта. По существу стал основоположником лингвистики как самостоятельной дисциплины. Вильгельм фон Гумбольдт понимал язык не как нечто застывшее, но как непрерывный процесс, как «формирующий орган мысли», выражающий индивидуальное миросозерцание того или иного народа и тем самым определяющий отношение человека к миру. Эти идеи оказали огромное влияние на последующее развитие языкознания. Фото: «Наука и жизнь»

Во всех науках есть теории, занимающие совершенно особое место. Обычная жизнь гипотезы делится на несколько стадий: выдвижение идеи, её проверка, подтверждение/опровержение. У некоторых из них стадия подтверждения отсутствует — они сразу опровергаются; другие же первоначально подтверждаются и даже приобретают статус теорий, чтобы потом всё равно быть опровергнутыми и уступить дорогу новым предположениям. Но есть гипотезы, судьба которых не столь линейна. Они неоднократно опровергаются, неоднократно подтверждаются, забываются, вновь привлекают интерес исследователей, обрастают легендами и становятся частью не только науки, но и культуры вообще.

Именно такова жизнь и судьба гипотезы лингвистической относительности, более известной как гипотеза Сепира—Уорфа.

Как часто бывает с идеями, точная дата рождения гипотезы Сепира—Уорфа неизвестна. Считается, что она возникла в 30-х годах прошлого века, а точнее, её сформулировал во время лекций Бенджамин Ли Уорф. Именно он и дал ей название «гипотеза лингвистической относительности». Его идея обладает свойствами, которыми должна обладать великая научная гипотеза: чрезвычайная простота и фундаментальность.

Если совсем коротко, то Бенджамин Уорф утверждал: язык определяет мышление и способ познания. Эту элементарную формулировку обсуждают уже много десятилетий. В результате чередующихся подтверждений и опровержений сформулированы два варианта: сильный и слабый, которые различаются, собственно, только глаголом. В сильном варианте утверждение гласит, что язык определяет мышление, а в слабом — что язык влияет на мышление.

Не будем сейчас закапываться в философские различия между глаголами, а обратимся лучше к истории вопроса.

Идеи не рождаются на пустом месте, предшественники есть и у идеи о связи языка и мышления. Первым и основным считается великий немецкий философ и языковед Вильгельм фон Гумбольдт. Отчасти под влиянием своего не менее великого брата-путешественника Александра он увлёкся экзотическими языками. Его последняя, оставшаяся незаконченной работа посвящена кави — одному из языков острова Ява. Возможно, всё это и привело к формулировке идеи о связи языка и духа народов, которую можно проиллюстрировать одной из самых известных цитат Гумбольдта: «Язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык, и трудно представить себе что-либо более тождественное».

Эдуард Сепир (1884–1939) — американский языковед и этнолог. Основные его работы посвящены вопросам общего языкознания и языкам американских индейцев. Его гипотеза о воздействии языка на формирование системы представлений человека об окружающем мире затем получила развитие у Б. Уорфа. Фото: «Наука и жизнь»

Идеи Гумбольдта подхватили и развивают до сих пор. Среди наиболее значительных его последователей можно назвать неогумбольдтианцев, как, например, знаменитый немецкий лингвист Лео Вайсгербер (1899–1985). Сам он родился в Лотарингии — области, расположенной на границе Германии и Франции, и поэтому был билингвом, то есть одинаково хорошо владел двумя языками: немецким и французским.

Вообще, информация об изучении экзотических языков или о владении несколькими языками очень важна для понимания того, почему и как учёный задумывается о связи языка и мышления и начинает искать доказательства этой связи.

Вайсгербер полагал, что каждый язык уникален и в каждом языке заложена своя так называемая картина мира — культурноспецифическая модель. Так что можно говорить о том, что способ мышления народа определяется языком, то есть о своего рода «стиле присвоения действительности» посредством языка. Именно Вайсгербер ввёл понятие языковой картины мира, ставшее популярным в современной лингвистике.

Гораздо менее зависима от идей Гумбольдта другая — американская — линия. Она получила название «этнолингвистика», а её создателем считается великий американский лингвист Эдуард Сепир. Впрочем, своим появлением этнолингвистика во многом обязана Францу Боасу, основателю антропологической школы, учителю Сепира. Вместе с учениками Сепир изучал языки и культуру американских индейцев и накопил огромный материал — описание языков Северной и Центральной Америки. Он выдвинул принцип культурного релятивизма, по сути отрицавший превосходство западной культуры и утверждавший, что поведение людей, в том числе и речевое, должно оценивать в рамках их собственной культуры, а не с точки зрения других культур, считающих такое поведение бессмысленным или даже варварским.

Бенджамин Уорф (1897–1941) — американский лингвист. Его исследования в области лингвистики связаны с соотношением языка и мышления. Под влиянием идей Э. Сепира и в результате наблюдений над языками индейцев(особенно хопи) сформулировал гипотезу лингвистической относительности.  Фото: «Наука и жизнь»

Эдуард Сепир, используя накопленный материал, сравнивал грамматические системы многочисленных языков, показывал их различия и делал на этом основании более масштабные выводы. Он полагал, что язык — это «символический ключ к поведению», потому что опыт в значительной степени интерпретируется через призму конкретного языка и наиболее явно проявляется во взаимосвязи языка и мышления. Влияние Сепира в среде американских лингвистов трудно переоценить. Он так же, как и Боас, создал собственную школу, но, в отличие от своего учителя, уже сугубо лингвистическую. Среди учеников Сепира оказался и химик-технолог, служивший инспектором в страховой компании, — Бенджамин Ли Уорф. Его интерес к языку проявлялся даже на его рабочем месте. Так, расследуя случаи возгорания на складах, он обратил внимание, что люди никогда не курят рядом с полными бензиновыми цистернами, но если на складе написано «Empty gasoline drums», то есть «пустые цистерны из-под бензина», работники ведут себя принципиально иначе: курят и небрежно бросают окурки. Он отметил, что такое поведение вызвано словом empty (пустые): даже зная, что бензиновые пары в цистернах более взрыво- и пожароопасны, чем просто бензин, люди расслабляются. В этом и других подобных примерах Уорф усматривал влияние языка на человеческое мышление и поведение.

Но, конечно, его вкладом в науку стали не эти любопытные, но вполне дилетантские наблюдения, а то, что вслед за своим учителем Уорф обратился к индейским языкам. Отличие языков и культуры индейцев от того, что было ему хорошо известно, оказалось столь значительным, что он не стал разбираться в нюансах и объединил все «цивилизованные» языки и культуры под общим названием «среднеевропейский стандарт» (Standard Average European).

Одна из главных его статей, лёгшая в фундамент гипотезы, как раз и посвящена сравнению выражений понятия времени в европейских языках, с одной стороны, и в языке индейцев хопи — с другой. Он показал, что в языке хопи нет слов, обозначающих периоды времени, таких как мгновение, час, понедельник, утро, со значением времени, и хопи не рассматривают время как поток дискретных элементов. В этой работе Уорф проследил, как соотносятся грамматические и лексические способы выражения времени в разных языках с поведением и культурой носителей.

Ещё один знаменитый пример, упоминания которого трудно избежать, связан с количеством слов для обозначения снега в разных языках. Цитируя своего учителя Боаса, Уорф говорил, что в эскимосских языках есть несколько разных слов для обозначения разных видов снега, а в английском все они объединены в одном слове snow. Свою главную идею Уорф высказал, в частности, таким образом: «Мы членим природу по линиям, проложенным нашим родным языком», — и назвал её гипотезой лингвистической относительности.

Рокуэлл Кент (1882–1971). «Гренландия». Американский художник пытался увидеть природу глазами эскимосов, среди которых он прожил много лет. А лингвиста Б. Уорфа количество слов у эскимосов, обозначающих снег, подтолкнуло к утверждению главной лингвистической идеи: «Мы членим природу по линиям, проложенным нашим родным языком».  Изображение: «Наука и жизнь»

Именно ей и суждена была долгая, бурная жизнь со взлётами и падениями, с прославлением и поруганием.

В 1953 году Харри Хойер — другой ученик Сепира и коллега Уорфа — организовал знаменитую конференцию, посвящённую этой гипотезе, и привлёк к ней не только лингвистов, но и психологов, философов и представителей других гуманитарных наук — как сторонников, так и противников. Дискуссии оказались крайне плодотворными, а по итогам конференции был опубликован сборник. Вскоре появился и полный сборник статей Уорфа, изданный посмертно, по сути — основной его труд. Всё это стало первым пиком научного и общественного интереса к гипотезе, ознаменовавшим её взлёт.

А дальше началась череда разочарований и неприятностей, состоявших в разоблачении как идеи, так и самого Уорфа. Учёного обвинили в том, что он никогда не ездил к индейцам хопи, а работал с единственным представителем этого народа, жившим в городе.

Более того, в 1983 году Эккехарт Малотки опубликовал книгу, посвящённую времени в языке хопи. На первой странице книги располагались всего две фразы. Одна — цитата из Уорфа, где он утверждал, что в языке хопи нет ни слов, ни грамматических форм, ни конструкций или выражений, которые бы прямо соотносились с тем, что мы называем временем. Под этой цитатой следовало предложение на языке хопи и его перевод на английский. По-русски это бы звучало так: Тогда на следующий день довольно рано утром, в час, когда люди молятся солнцу, примерно в это время он снова разбудил девушку. Иначе говоря, Малотки полностью перечёркивал выводы, сделанные Уорфом о времени в языке хопи.

Второе разоблачение касалось знаменитого примера с названиями снега в эскимосских языках. При цитировании Уорфа количество слов для разных видов снега постоянно росло, пока в редакционной статье в «The New York Times» в 1984 году не достигло 100. Над этим-то и издевались американские учёные, замечая, что такого количества слов в эскимосских языках нет, а в английском, в действительности, гораздо больше одного.

Разоблачения эти, правда, были слегка неубедительные. Во втором случае разоблачался вовсе не Уорф, а неправильная цитата из газеты. В первом же случае остаётся не вполне понятным, что произошло за почти 50 лет в языке хопи (например, не происходили ли в нём изменения под влиянием английского) и так ли уж неправ Уорф. Тем более что по другим свидетельствам, он к хопи ездил и серьёзно изучал их язык.

Ноам Хомский (р.1928) — американский лингвист и общественный деятель. Создатель теории порождающей (генеративной) грамматики. Приверженец идеи врождённых языковых способностей и универсальной грамматики.  Фото: «Наука и жизнь»

Более сильным «противником» оказалась теория универсальной грамматики, разработанная не менее замечательным американским лингвистом, нашим современником Ноамом Хомским. Он — один из самых цитируемых учёных в мире, живой классик, основоположник генеративной грамматики, определившей направление развития лингвистики в ХХ веке. Одна из главных идей Хомского касалась врождённости языковых способностей. Он утверждает, что грамматика универсальна и дана человеку в готовом виде так же, как законы природы. Из тезиса о врождённости выводится тезис о глубинном единстве всех языков. А все существующие различия признаются поверхностными. Другими словами, у всех языков мира на глубинном уровне есть нечто общее, и знание общего является врождённым для человека, что и даёт ему возможность овладевать любым языком.

Таким образом, теория универсальной грамматики оказалась противоположной гипотезе лингвистической относительности, потому что в соответствии с ней языковые способности и мышление оказались не связаны друг с другом и взаимонезависимы.

Основная битва между двумя ключевыми идеями ХХ века — релятивизмом и универсализмом — развернулась в области цветообозначения. Релятивисты утверждали: устройство лексики цветообозначения в разных языках различно, что влияет на мышление, которое, в свою очередь, воздействует на восприятие цвета говорящими. Среди универсалистов самым авторитетным оказалось исследование Брента Берлина и Пола Кея. Они показали, что область цветообозначения подчиняется общим законам, которые определяются физиологическими возможностями человека воспринимать цвет. Учёные выделили 11 основных цветов и предложили их иерархию: {black, white} → {red} → {green, yellow} → {blue} → {brown} → {grey, orange, pink, purple}. Иерархия означала, что менее важные цвета (например, grey или чуть более значимый brown) встречаются в языке, только если в нём уже существуют все цвета, занимающие более высокие позиции.

Хотя Берлин и Кей опубликовали работу в 1969 году, споры между универсалистами и релятивистами ведутся до сих пор. Релятивисты отмечают, что физиология восприятия цвета во многих случаях менее важна, чем так называемые прототипы. Так, в русском языке для различения голубого и синего цветов более важным оказывается не физиологическая способность к восприятию соответствующей длины световой волны, а апелляция к двум прототипам: небо и речная вода.

К слову сказать, современные, достаточно сложные эксперименты показывают, что носители тех языков, в которых для определённых цветов существуют отдельные слова, имеют преимущество в распознавании этих цветов (более высокая скорость).

Хотя борьба между универсалистами и релятивистами продолжается, в последние годы ситуация изменилась. Грубо говоря, период «разоблачения» гипотезы Сепира—Уорфа закончился. Связано это, прежде всего, с двумя факторами: появлением новых языковых данных и их экспериментальной проверкой. Впрочем, экспериментально проверяются и старые данные. Сегодня без эксперимента разговор о гипотезе Сепира—Уорфа вести уже даже как-то и неприлично. Расскажем же о нескольких языках, которые заставляют взглянуть на гипотезу Сепира—Уорфа по-новому.

Во-первых, конечно, язык пираха. Вот уж действительно, говоря словами Булгакова, «что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!». В языке пираха нет (или почти нет) числительных, слов для обозначений цвета и родства, прошедшего и будущего времени. Нет сложных предложений, что, кстати, противоречит теории Хомского. Особенно интересно отсутствие числительных. Но сначала — о том, что такое пираха. Это язык народа пираха (чуть более 300 человек), охотников и собирателей, который живёт в Амазонии, в отдалённом северо-западном районе Бразилии, по берегам реки Маиси, притока реки Амазонки. Уникальность народа в том, что он не хочет ассимилироваться. Они почти не разговаривают на португальском языке и не используют достижения цивилизации. Основная информация о народе пришла к нам от исследователя Даниэла Эверетта и его жены Керен.

Эверетт установил, что в языке пираха есть два слова со значением количества: «мало» и «много». Если Эверетт насыпáл на столе кучку из камней и просил положить рядом такую же, индейцы могли это сделать, ставя в соответствие каждому камешку из первой кучки свой собственный. Но если первую кучку убирали, восстановить количество камней индейцы уже не могли, поскольку соответствующих числительных, помогающих запомнить нужное число, у них нет. Более того, когда Эверетт попытался заняться просветительством и научить пираха считать, они отказались, решив, что это им ни к чему.

Казалось, язык пираха — та замечательная находка, которая подтверждает, что язык и мышление связаны между собой. Пираха, живущие здесь и сейчас, не знают грамматических времён, придаточных предложений и всего того, что им не нужно для жизни. Но универсалисты и здесь вышли из положения. Они заявили, что это не язык пираха влияет на их индивидуальное мышление, а быт, условия жизни совершенно независимо повлияли, с одной стороны, на устройство языка, а с другой — на то, как они мыслят и познают мир. Аргумент оказался во многом решающим в том смысле, что стало ясно: никакие конкретные данные не могут поставить точку в споре. Это два разных взгляда на мир.

И всё-таки рассмотрим ещё несколько замечательных примеров.

В языках мира существуют разные типы ориентации в пространстве. Вот три основных: эгоцентричная, географическая и ландшафтная. Эгоцентричность означает, что все предметы ориентируются относительно говорящего. Так, мы, например, говорим «справа от меня», «впереди меня». Даже когда мы говорим «слева от дома», мы имеем в виду то, как мы смотрим на дом. То есть в «эгоцентричных» языках используют слова типа право, лево, впереди, сзади, сверху, снизу. Кроме русского языка к «эгоцентричным» относятся английский, немецкий, французский, да и все широко распространённые языки.

Совсем иначе устроены географическая и ландшафтная ориентации, которые присутствуют в довольно экзотических языках. При географической ориентации говорящий располагает все предметы по сторонам света: север, юг, восток и запад, а при ландшафтной ориентирами выступают наиболее заметные элементы ландшафта: гора, море или же вершина/подножие холма. Интересно, что даже для маленьких объектов и малых расстояний всё равно используются такие крупные ориентиры (например, к югу от пальца или к морю от носа).

Так, в гуугу йимитхирр — языке одноимённого народа аборигенов Австралии, проживающих на севере штата Квинсленд, — ориентируют все предметы не относительно себя, а относительно сторон света. Вот один из примеров, любимых лингвистами. Мы скажем нечто вроде «муравей справа от твоей ноги», а абориген ту же мысль выразит иначе: к югу от твоей ноги, или к северу, или к востоку — в зависимости от того, как муравей реально расположен (хотя он всегда будет справа от ноги). Понятно, что у себя дома аборигены легко определяют стороны света — по солнцу, по мху, по природным приметам, просто зная, в конце концов, где север, юг, восток и запад. Самое удивительное, однако, состоит в том, что они не утрачивают способности ориентироваться по сторонам света и в

Сапир

Источник Р. С. Бадхеша
2002

Часто думают, что
Реальность, выраженная в устном слове, совпадает с реальностью, которая
воспринимается в мыслях. Восприятие и выражение часто понимаются
быть синонимом, и предполагается, что наша речь основана на наших мыслях.
Эта идея предполагает, что то, что говорят, зависит от того, как они закодированы и
расшифровывается в уме. Однако многие считают обратное: что
воспринимается зависит от сказанного слова.Последователям этой идеи,
мысль зависит от языка. Лингвист Эдвард Сапир и его ученик
Бенджамин Ли Уорф известен своим участием в популяризации этого самого
принцип. Их коллективная теория, известная как гипотеза Сепира-Уорфа или
чаще всего теория лингвистической относительности имеет большое значение в
область всей теории коммуникации. Теория также соответствует критериям:
которые существенно определяют его работоспособность.

Теория лингвистики
Теория относительности утверждает, что: язык формирует представление о реальности. Это
формирует теорию в том смысле, что она представляет язык как форму с точки зрения
какие мыслительные категории образуются (Chandler, 2002, стр.1). По сути, это
утверждает, что мысль возникла из языка — то, что вы видите, основано на том, что вы
сказать.

Гипотеза Сепира-Уорфа может быть
разделен на два основных компонента: лингвистический детерминизм и лингвистический
Относительность.Первая часть, лингвистический детерминизм, относится к концепции
сказанное имеет лишь некоторое влияние на то, как концепции распознаются
разум. Эта основная концепция была еще больше разбита на сильные и
слабый детерминизм (Гипотезы Сепира-Уорфа, 2002, стр.1). Сильный
детерминизм относится к строгому мнению, что сказанное несет прямую ответственность
за то, что видит ум. В эксперименте, проведенном двумя австралийскими
ученых, Петерсона и Сигала, этот взгляд на детерминизм оказался
поддерживается.В эксперименте глухие дети рассматривают куклу, на которую кладут
мрамор в коробке. Затем дети видят, как мрамор снят и помещен в
корзина после того, как куклу заберут. Позже их спрашивают, куда они верят
кукла будет искать мрамор по возвращении. В подавляющем большинстве глухие
дети с глухими родителями отвечают правильно (что кукла будет смотреться в
коробка). Глухие дети с неглухими родителями отвечают в основном неправильно.

Эксперимент ясно показал
отношения между глухими детьми, родители которых общались с ними
через сложный язык жестов и возможность получить правильный ответ.
Дети, выросшие в среде со сложным языком.
(Американский язык жестов) признал, что кукла, вероятно, будет смотреть туда, где
она положила мрамор. Остальные дети, не выросшие в
стабильная языковая среда (их родители не слабослышащие и
таким образом, не владея ASL бегло) не смогли увидеть отношения. Эти
результаты приводят экспериментатора Джона Р. Скойлза к мысли, что Sapir-Wharf
Гипотеза была верной в соответствии со строгим детерминизмом (Current
Интерпретация, стр.1-2).

Другой взгляд на детерминизм,
слабый детерминизм, признает, что действительно есть некоторое влияние на восприятие
один язык, но это не так ясно, как в строгом детерминизме. За
Например, в слабом детерминизме язык не определяет взгляд на
мире, тогда как в строгом детерминизме эта точка зрения определяется строго
язык.

Вторая дивизия Сепир-Уорф
Гипотеза — это лингвистический релятивизм.Эта часть гипотезы может быть
определено: различия, закодированные на одном языке, уникальны для этого языка
вместе, и что нет предела структурному разнообразию языков
(Гипотеза Сепира-Уорфа, стр.1). Как заявил сам Сапир:

Люди не живут в
только объективный мир, ни один в мире социальной активности, как обычно
понятны, но во многом зависят от конкретного языка, который
стал средством выражения своего общества.
состоит в том, что реальный мир в значительной степени бессознательно построен на
языковые привычки в группе Мы видим, слышим и переживаем очень
во многом так же, как и мы, потому что языковые привычки нашего сообщества предрасполагают
определенные варианты интерпретации.(цит. по: Litteljohn, 2002, стр. 177).

Этот взгляд на познание может быть более
просто определяется как значение: язык, на котором человек воспитывается (социально
открытые и обучаемые) — это язык, на котором этот человек будет думать, и
воспринимать мир в.

Открытие лингвистической теории относительности
окно к осознанию того, что не все языки переводятся на каждый
Другие. Одним из таких примеров является слово на пенджаби джут.Это слово в самом
дословный перевод на английский означает нечистый, не чистый, или
с микробами (как в недоеденной пище). Независимо от того, сколько определений один
пытается построить джут не может быть переведено в полном смысле. Этот
напоминает о том, что язык относителен, поэтому одно и то же слово может
имеют разное значение для разных людей, и эти субъективные значения позволяют
поднимают различные познания. Лингвист Ферруччо Росси Ланди перефразирует, что
формальные языковые отношения оказывают влияние на остальную социальную жизнь
и о способе мышления носителя этого языка (Language As Work &
Торговля, 1983, с.114).

Действительно, у языка есть
влияют на мышление, и гипотеза Сепира-Уорфа очень прагматично представляет
этот. Первая концепция, представленная в теории, лингвистическое определение,
имеет смысл в применении к реальности. На самом деле действительно
воспринимать понятия и предметы в соответствии со словами, используемыми для описания
их. В личном эксперименте я индивидуально спросил группу моих сверстников, что
они видели (мысленным взором), когда я произносил слово «стол».Больше половины
из них видели обеденный стол, некоторые видели журнальный столик, а один видел
математическая таблица. Это показало мне, что, хотя все ответы я
полученные имели конкретные названия (обеденный стол, журнальный столик и др.), их именование
был вызван одним широким словом: таблица.

После определения, что это
часть действительно имела для меня смысл, я продолжил свое исследование
вторая часть теории, лингвистическая относительность.Затем я пошел и спросил
мой пожилой родственник из Индии, если бы они знали слово для обозначения кофе
стол на пенджаби (мой этнический язык), и ответ был отрицательным. Здесь нет
слово для журнального столика, поэтому, если их попросили визуализировать журнальный столик, когда
они были моложе и все еще в своей родной стране, у них никогда не было
когнитивно узнал журнальный столик (учитывая, что они были одноязычными).
Есть только одно слово для обозначения стола, слово «мех», и оно относится к столовой.
Таблица.

Гипотеза Сепира-Уорфа
отвечает критериям, установленным для оценки, и очень им соответствует
Что ж. Первый из этих критериев — это критерий теоретической области. Этот
критерий относится к полноте теории. Глядя на что
входит в возможные факторы анализа этой теории, можно увидеть
что есть много возможностей: все мысли точнее.
Все, что кодируется и декодируется, и язык, используемый обществом и
все используемые культуры включены в эту теорию.

Соответствие также
достигается этой теорией. Теория предполагает, что язык, на котором
окружение влияет на то, как они декодируются, и эта кодировка отличается от
с языка на язык и не всегда могут быть переведены. В экспериментах это
был протестирован, а затем показан. В моем эксперименте, о котором упоминалось ранее, я
ожидал, что слово таблица вызовет разные умы — разные
образы, все из-за того, что получатели по-разному воспринимают это слово.
Это было затем доказано, когда я задал вопрос. Этот эксперимент также
поддерживает эвристическую ценность теории. Во время эксперимента я
даже не задумывался об эвристической ценности гипотезы. Теория так
меня заинтересовало, что я просто провел эксперимент, чтобы лично
проверка его действительности.

Это срок действия, который был
проверено и признано поддерживаемым, это следующий критерий. От
эксперимента, а также из более ранних, более заметных, можно отметить, что
эта теория имеет большую ценность.Это также подтверждает достоверность переписки
потому что теория очень наблюдаема и наблюдалась много раз.

Кроме того, Сапир-Уорф
Гипотеза очень проста и логична. Совершенно очевидно, что
их атмосфера и культура будут влиять на их расшифровку. Ссылаясь
возвращаясь к пожилым пенджабцам, они не выросли с кофейными столиками;
поэтому и в голову не пришло. Аналогичным образом, в исследованиях, проведенных авторами
теории, многие индейские племена не имеют слов для обозначения определенных предметов, потому что
они не существуют в их жизни.Логическая простота этой идеи
релятивизм явно обеспечивает бережливость.

Наконец, теория
Лингвистическая относительность также успешно достигает открытости. Теория
показан как окно, через которое можно наблюдать познавательный процесс, а не как
абсолютный. Он предназначен для использования при взгляде на явление иначе.
чем обычно.

Прагматично Сепир-Уорф
Гипотеза имеет смысл.У него есть потенциал для описания великого
много недоразумений в повседневной жизни. Когда говорят, что пенсильванец говорит
Юнс, это не имеет никакого смысла для калифорнийца, но когда исследует,
просто еще одно слово для всех вас. Теория лингвистической относительности обращается к
это и указывает на то, что все относительно. Это понятие относительности,
выходит за пределы диалектных границ и углубляется в мир языка — от
от страны к стране и, следовательно, от ума к разуму.Языковая реальность
поистине оберег мысли или это мысль, которая возникает из-за языка.
Гипотеза Сепир Уорф очень прозрачно представляет собой взгляд на реальность.
выражается языком и, таким образом, формируется в мысли. Принципы, изложенные в
это очень прагматичный и даже простой взгляд на то, как человек воспринимает, но
вопрос все еще остается спорным: мысль тогда язык или язык тогда мысль?

ССЫЛКИ

Чендлер, Д. The Sapir-Whorf
Гипотеза.

(2002, март)

«Современные интерпретации теории Сепира-Уорфа»
Гипотеза. «
(2002, март)

Литтлджон, С. В. (2002). Теории
человеческого общения.
Нью-Мексико: Уодсворт

Росси-Ланди, Ф. (1983). Язык как
Работа и торговля.
Массачусетс: Bergin & Garvey Publishers, Inc.

»
Гипотеза Сепира-Уорфа «.
(2002, март)

Сильная и слабая версии гипотезы Сепира-Уорфа

Ярослав Мудрый
♦ 25 сентября 2013 г.

♦ 6 комментариев

Теория лингвистической относительности известна в двух версиях: сильная гипотеза (= лингвистический детерминизм ) и слабая гипотеза (лингвистическая относительность = ).Необходимо пояснить, что слова «сильный» и «слабый» связаны не с силой научной аргументации, а скорее со степенью, в которой предполагается, что язык влияет на наши мысли и поведение. Согласно сильной версии, язык, на котором мы говорим, определяет / ограничивает то, как мы думаем и смотрим на реальный мир. Согласно слабой версии, язык до некоторой степени влияет на то, как мы думаем и смотрим на реальный мир, однако не полностью определяет и не ограничивает его.

Способность людей учиться и говорить на нескольких языках ставит под сомнение сильную версию теории, поскольку человек может выучить много разных языков, но это не меняет его мышления. Таким образом, сильная версия гипотезы Сепира-Уорфа опровергается подавляющим большинством лингвистов и антропологов.

Несмотря на критику со стороны формалистов (например, Berlin & Kay, 1969), которые утверждают, что все языки имеют одну и ту же структуру (следовательно, согласно формалистам, все люди видят мир одинаково), слабая гипотеза Сепира-Уорфа все еще продолжает интересовать ученых во многих странах. области и дисциплины, включая лингвистику, антропологию, социологию и психологию.Некоторые ученые проводили эксперименты, чтобы получить эмпирические (то есть основанные на эксперименте) доказательства, касающиеся гипотезы.

Один из таких экспериментов был разработан и проведен Каем и Кемптоном (1984). Ученые пригласили две группы участников, говорящих на одном языке: 1) англоговорящих и 2) говорящих на тараумаре (уто-ацтекский язык северной Мексики). В отличие от английского, в Тараумаре нет отдельных слов, чтобы различать «зеленый» и «синий» — в Тараумаре есть одно слово « siyóname », что означает «зеленый или синий».

Обе группы участников были представлены по несколько фишек разного цвета: а) зеленого, б) голубого и в) темно-синего. Результаты эксперимента показали, что в 29/30 случаях англоговорящие участники отсортировали фишки по их цвету (полагаясь, таким образом, на категории, установленные на их языке). В свою очередь, носители тараумара, у которых нет таких категорий в своем языке, продемонстрировали почти идеальное разделение 50% / 50% при выборе нечетного чипа. Эти результаты подтверждают теорию лингвистической относительности, поскольку было показано, что язык влияет на поведение участников.

Следует отметить, что ни Сепир, ни Уорф не предложили различать сильную и слабую версии теории лингвистической относительности. И Сепир, и Уорф критически относились к любым попыткам переоценить роль языка в мышлении или нелингвистическом поведении, характерных для сильной версии гипотезы.

Таким образом, в этом посте кратко рассматривается различие между слабой и сильной версиями теории лингвистической относительности.В этой связи обсуждался эксперимент, который подтверждает слабую версию гипотезы, предполагающую, что язык / языки, на которых мы говорим, могут влиять на то, как мы ведем себя, однако, не определяет его, как указывали Сепир и Уорф.

Подобные сообщения:
1) Теория лингвистической относительности (гипотеза Сепира-Уорфа)
2) Теория лингвистической относительности с исторической точки зрения

Ссылки
Berlin, B., & Kay, P. (1969). Основные цветовые термины: их универсальность и эволюция .Беркли: Калифорнийский университет Press.
Кей П. и Кемптон В. (1984). Что такое гипотеза Сепира-Уорфа? Американский антрополог, 86, 65-78.
Ярослав

Нравится:

Нравится Загрузка …

Связанные

Какова роль гипотезы Сепира Уорфа в лингвистике — Примечания к прочтению

Гипотеза Сепира Уорфа — очень важное понятие в лингвистическом исследовании. В своей гипотезе он сказал, что язык не только определяет структуру культуры, но также определяет способ и способ работы человеческого разума.Идея о том, что различные культурные концепции и категории, присущие разным языкам, влияют на когнитивную классификацию переживаемого мира таким образом, что носители разных языков думают и ведут себя по-разному из-за этого. Роджер Браун провел различие между слабой лингвистической относительностью, когда язык ограничивает мышление, и сильной лингвистической относительностью, когда язык определяет мышление.

Идея о том, что языковая структура влияет на познание пользователей языка, имеет отношение к областям антропологической лингвистики, психологии, социолингвистики, нейролингвистики, когнитивной науки, лингвистической антропологии, социологии языка и философии языка, и была предметом обширных исследований. во всех этих областях.Идея языкового влияния на мышление также захватила умы авторов и художников, вдохновляющих множество идей в литературе, на создание искусственных языков и даже на такие формы терапии, как нейролингвистическое программирование.

Согласно Эдварду Сепиру и Бенджамину Уорфу, язык не только действует как механизм непрерывного общения, но и как проводник в направлении социальной реальности. Другими словами, язык не только отражает восприятие, мысли и опыт, но также может определять и формировать. С другим значением люди разных языков: индонезийский, английский, японский, китайский, корейский и другие, вероятно, увидят та же реальность, но и по-другому.Языки импликации также могут использоваться для придания особого акцента событию или действию, например, акцент, резкость, смягчение, возвеличивание, преследование и т. Д.

Лингвистические факты, которые вы должны знать о гипотезе Сепира Уорфа

ЯЗЫКОВАЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ И ЕЕ ПРОЯВЛЕНИЯ:

Часто утверждается, что лингвистическая относительность является более слабой формой лингвистического детерминизма. Но различие между сильным и слабым слишком упрощает более сложную картину, которая вырисовывается в недавнем исследовании взаимосвязи между языком и мышлением.Теперь можно сказать, что лингвистическая относительность включает «семейство» связанных предложений, которые не обязательно попадают в один континуум от сильного к слабому. В этой статье мы исследуем аргументы и доказательства нескольких ветвей «генеалогического древа», показанного на рисунке 1. Наш общий вывод будет заключаться в том, что предложения, которые мы называем языком языком мысли и лингвистическим детерминизмом, могут быть отклонены как с теоретической точки зрения, так и с точки зрения теории. и эмпирические основания, но недавние открытия подтверждают ряд альтернативных способов, с помощью которых язык может оказывать значительное влияние на мышление, что приводит к возможным различиям в мышлении между языковыми сообществами.

Развитие идеи

Эта идея впервые была четко выражена в немецкой национальной романтической мысли начала XIX века, где язык рассматривался как выражение духа нации, как это выразил, в частности, Вильгельм фон Гумбольдт. Позже его восприняли деятели зарождающейся школы американской антропологии, такие как Франц Боас и Эдвард Сепир. Бенджамин Ли Уорф, ученик Сапира, добавил наблюдения о том, как он воспринимал эти языковые различия как имеющие последствия для человеческого познания и поведения.С тех пор Уорф рассматривается как главный сторонник принципа лингвистической относительности. Настаивание Уорфа на важности лингвистической относительности как фактора человеческого познания вызывало сопротивление со многих сторон. Психологи Роджер Браун и Эрик Луненбург решили проверить предположения и утверждения Уорфа.

Они сформулировали принцип лингвистической относительности в качестве проверяемой гипотезы и провели серию экспериментов, проверяющих, можно ли определить следы лингвистической относительности в области восприятия цвета.В 1960-е годы идея лингвистической относительности потеряла популярность в академических кругах, поскольку преобладающая парадигма в лингвистике и антропологии, воплощенная в Ноаме Хомском, подчеркивала универсальную природу человеческого языка и познания. Когда исследование Брента Берлина и Пола Кея в 1969 году показало, что цветовая терминология подвержена универсальным семантическим ограничениям, гипотеза Сепира Уорфа была признана полностью дискредитированной. С конца 1980-х годов новая школа исследователей лингвистической теории относительности, основанная на достижениях когнитивной и социальной лингвистики, изучала влияние различий в лингвистической категоризации на познание, обнаружив широкую поддержку этой гипотезы в экспериментальных контекстах.Эффекты лингвистической относительности были продемонстрированы, в частности, в области пространственного познания и социального использования языка, но также и в области восприятия цвета.

Недавние исследования показали, что восприятие цвета особенно подвержено эффектам лингвистической относительности при обработке в левом полушарии мозга, предполагая, что этот мозг больше полагается на язык, чем на правое. В настоящее время сбалансированный взгляд на лингвистическую относительность поддерживается большинством лингвистов, считающих, что язык влияет на определенные виды когнитивных процессов нетривиальным образом, но что другие процессы лучше рассматривать как подверженные универсальным факторам.

Формулировка лингвистической относительности, которой известен Уорф, была результатом его длительного изучения языка хопи (язык американских индейцев). Его первые попытки интерпретировать грамматику хопи в соответствии с обычными индоевропейскими категориями были оставлены, когда они привели к необъяснимым нарушениям. Лингвистические структуры, которые он обнаружил, очень отличались от структур его родного языка, английского. Уорф утверждает, что это предполагает иной образ мышления.Поскольку мысль выражается через язык, из этого следует, что язык с другой структурой должен формировать мышление в соответствии со своими линиями, тем самым влияя на восприятие.

ВЫВОД:

Возможно, Уорф был прав не по всем пунктам, но и не ошибался. Тот факт, что язык играет роль в формировании наших мыслей, в изменении нашего восприятия и в создании реальности, неоспорим. Гиппер правильно сформулировал вопрос, когда спросил; в какой степени язык влияет на нас? Принимая во внимание положительные (благоприятные для гипотезы) или нейтральные результаты, которые дали разные тесты, кажется, что вопрос лингвистической относительности все еще является предметом споров.Хотя поиск языковых универсалий усилился, будет невозможно определить, что является универсальным, если мы не будем знать, что является частным. Языковые формы и грамматические категории не должны казаться такими разными, если их функции схожи.

Гипотеза Сепира-Уорфа | я люблю английский язык

С момента своего появления в 1920-х и 1930-х годах гипотеза Сепира-Уорфа вызвала споры и породила исследования в различных дисциплинах, включая лингвистику, психологию, философию, антропологию и образование.

Эдвард Сепир и Бенджамин Ли Уорф привлекли внимание к взаимосвязи между языком, мыслью и культурой. Ни один из них официально не написал гипотезу и не подтвердил ее эмпирическими данными, но путем тщательного изучения своих работ по лингвистике исследователи обнаружили две основные идеи.

  1. теория лингвистического детерминизма , которая гласит, что язык, на котором вы говорите, определяет то, как вы будете интерпретировать окружающий мир.
  2. более слабая теория лингвистического релятивизма , которая утверждает, что язык просто влияет на ваши мысли о реальном мире.

Эдвард Сепир изучал исследования Вильгельма фон Гумбольдта. Примерно за сто лет до того, как Сапир опубликовал свои лингвистические теории, Гумбольдт написал в Gesammelte Werke сильную версию лингвистического детерминизма:

«Человек живет в окружающем мире в основном, более того, исключительно в том виде, в каком его представляет язык.”

Сапир взял эту идею и расширил ее. Хотя он не всегда поддерживал эту твердую гипотезу, в его трудах утверждается, что между языком и мышлением явно существует связь.

«Человеческие существа не живут одни только в объективном мире и не одни в мире социальной активности, как обычно понимается, но находятся в большой зависимости от конкретного языка, который стал средством выражения в их обществе. Совершенно иллюзорно полагать, что человек приспосабливается к реальности, по сути, без использования языка, и что язык — это просто случайное средство решения конкретных проблем коммуникации или размышления. в значительной степени бессознательно строится на языковых привычках группы.Никакие два языка никогда не были достаточно похожими, чтобы их можно было рассматривать как представление одной и той же социальной реальности. Миры, в которых живут разные общества, — это разные миры, а не просто один и тот же мир с разными ярлыками … Даже сравнительно простые акты восприятия в гораздо большей степени зависят от социальных паттернов, называемых словами, чем мы могли бы предположить … Мы видим, слышим и в остальном мы переживаем очень много, потому что языковые привычки нашего сообщества предрасполагают к определенному выбору интерпретации.

… из «Статус лингвистики как науки» (1929)

Бенджамин Ли Уорф был учеником Сепира. Уорф разработал более слабую теорию лингвистической относительности:

«Таким образом, мы знакомимся с новым принципом относительности, который гласит, что не все наблюдатели приводят одни и те же физические доказательства к одной и той же картине Вселенной…»


«Мы рассекаем природу по линиям, заложенным в наших родных языках.Категории и типы, которые мы выделяем из мира явлений, мы не находим там, потому что они смотрят каждому наблюдателю в глаза; Напротив, мир представлен калейдоскопическим потоком впечатлений, который должен быть организован нашим разумом — и это означает в значительной степени языковыми системами в нашем сознании. Мы разрезаем природу, организуем ее в понятия и приписываем значения, как мы это делаем, в основном потому, что мы являемся сторонами соглашения об организации ее таким образом — соглашения, которое сохраняется во всем нашем речевом сообществе и кодифицировано в моделях нашего языка.Соглашение, конечно, неявное и негласное, но его условия абсолютно обязательны; мы вообще не можем говорить, кроме как подписавшись на организацию и классификацию данных, которые определяет соглашение ».

… от науки и лингвистики (1940/1956)

И Сепир, и Уорф согласились с тем, что наша культура определяет наш язык, который, в свою очередь, определяет способ, которым мы категоризируем наши мысли о мире и наш опыт в нем.

Более пятидесяти лет исследователи пытались разработать исследования, которые подтвердят или опровергнут эту гипотезу. Поддержка сильной версии была слабой, потому что практически невозможно проверить свое мировоззрение без использования языка. Поддержка более слабой версии была минимальной.

Проблемы с гипотезой начинаются, когда кто-то пытается понять, что именно утверждает гипотеза. Пенн отмечает, что эта гипотеза сформулирована «более и менее строго в разных местах сочинений Сепира и Уорфа» (1972: 13).В некоторых моментах Сепир и Уорф, кажется, поддерживают сильную версию гипотезы, а в других — только слабую. Алфорд (1980) также отмечает, что ни Сепир, ни Уорф на самом деле не назвали свои идеи о языке и познании гипотезой Сепира-Уорфа. Это имя появилось только после их смерти. Это привело к широкой интерпретации того, что исследователи считают единственной гипотезой.

Еще одна проблема с гипотезой состоит в том, что она требует измерения человеческого мышления.Измерение мысли и мировоззрения практически невозможно без смешивающего влияния языка — еще одной из исследуемых переменных. Исследователи соглашаются на изучение поведения как прямой связи с мыслью.

Если верить сильной версии лингвистического детерминизма, нужно также согласиться с тем, что мышление невозможно без языка. А как насчет доязыкового представления о младенцах? Как младенцы могут овладевать языком без мысли? Кроме того, откуда появился язык? С точки зрения лингвистического детерминизма, язык должен быть получен из источника за пределами человеческого царства, потому что мысль невозможна без языка, а до языка не было бы мысли.

Сторонники гипотезы Сепира-Уорфа должны признать, что их изучение языка в «реальном мире» не без сомнения, влияет ли их язык на то, как они категоризируют то, что они, кажется, испытывают. Пенн пишет: «Короче говоря, если кто-то верит в лингвистическую относительность, он попадает в эгоцентрическое затруднительное положение, неспособный делать утверждения о реальности из-за сомнения в своей способности правильно описывать реальность» (1972: 33).

Еще одна проблема с гипотезой заключается в том, что языки и лингвистические концепции легко переводимы.При лингвистическом детерминизме концепция одного языка не может быть понята на другом языке, потому что говорящие и их мировоззрения связаны разными наборами правил. Фактически, языки можно переводить, и только в некоторых случаях, когда речь идет о поэзии, юморе и других творческих связях, идеи «теряются при переводе».

Одна последняя проблема, которую обнаружили исследователи с гипотезой Сепира-Уорфа, — это отсутствие у Уорфа эмпирической поддержки его лингвистических взглядов. Уорф использует языковые нюансы, чтобы доказать огромные различия между языками, а затем ожидает, что его читатель сделает вывод об этих различиях в мышлении и поведении. Шлезингер подвергает сомнению сомнительную поддержку тезиса Уорфа: «… простое существование такого языкового разнообразия является недостаточным доказательством параллелизма утверждений о соответствии между языком, с одной стороны, познанием и культурой, с другой, и детерминистского утверждения о последнее определяется первым »(1991: 18). Шлезингер также не видит связи между лингвистическими данными Уорфа и любыми культурными или когнитивными данными. «Уорф время от времени предоставляет переводы с иностранного языка на английский и оставляет на усмотрение читателя принять вывод о том, что здесь должно быть соответствующее когнитивное или культурное явление» (1991: 27).

Один печально известный пример, который Уорф использовал в поддержку своей теории, — это количество слов, которые инуиты используют для обозначения «снега». Он утверждал, что, поскольку снег является важной частью их повседневной жизни, и что они используют снег по-разному, они воспринимают снег иначе, чем тот, кто живет в менее зависимой от снега среде. Pullum с тех пор развенчал этот миф в своей книге The Great Eskimo Vocabulary Hoax (1991). Он показывает, что в то время как инуиты используют много разных терминов для обозначения снега, другие языки передают те же идеи, используя фразы вместо отдельных слов.

Несмотря на все эти проблемы, с которыми сталкивается гипотеза Сепира-Уорфа, было проведено несколько исследований, которые подтверждают, по крайней мере, более слабую лингвистическую гипотезу относительности. В 1954 Браун и Леннеберг проверили кодируемость цвета или то, как носители одного языка классифицируют цветовой спектр и как это влияет на их распознавание этих цветов. Пенн пишет: «Леннеберг сообщает об исследовании, показывающем, как цвета влияют на фактическое различение. Англоговорящие испытуемые смогли лучше заново распознать те оттенки, которые легко называются по-английски.Это открытие явно подтверждает ограничивающее влияние лингвистических категорий на познание »(1972: 16).

Шлезингер объясняет путь, пройденный в этом исследовании от положительной корреляции к поддержке лингвистической относительности: «… если кодируемость цвета влияет на узнаваемость и если языки различаются кодируемостью, то узнаваемость является функцией языка человека» (1991: 27)

Тест цветовой памяти Люси и Шведера (1979) также поддерживает гипотезу лингвистической относительности.Если в языке есть термины для различения цветов, это повлияет на фактическое различение / восприятие этих цветов. Люси и Шведер обнаружили, что влияние на память распознавания цвета опосредуется исключительно основными цветовыми терминами — языковым фактором.

Языковое исследование Кея и Кемптона (1984) обнаружило поддержку лингвистической относительности. Они обнаружили, что язык — это часть познания. В их исследовании восприятие англоговорящих было искажено в сине-зеленой области, в то время как у носителей языка Тараумара, у которых отсутствует сине-зеленый цвет, искажений не наблюдалось.Однако при определенных условиях они обнаружили, что универсализм цветового различия может быть восстановлен.

Тест Петерсона и Сигала «Кукла Салли» (1995) не предназначался специально для проверки гипотезы Сепира-Уорфа, но их результаты подтверждают лингвистическую относительность в популяции, которую в то время еще не рассматривали для тестирования — глухих детей. Эксперимент Петерсона и Сигала с глухими детьми показал разницу в построенной реальности глухих детей с глухими родителями и глухих детей со слышащими родителями, особенно в области неконкретных вещей, таких как чувства и мысли.

Совсем недавно тест Вассмана и Дасена по балийскому языку (1998) выявил различия в том, как балийцы ориентируются в пространстве по сравнению с западными. Они обнаружили, что использование абсолютной системы отсчета, основанной на географических точках острова на балийском языке, коррелирует со значительным культурным значением этих точек для людей. Они задались вопросом, как язык влияет на мышление балийцев, и обнаружили умеренные результаты лингвистической относительности.

С другой стороны, есть несколько исследований, которые оспаривают гипотезу Сепира-Уорфа. Большинство этих исследований предпочитают универсализм релятивизму в сфере языковой структуры и функций. Например, исследование системы общего значения Osgood показало, что «люди во всем мире, независимо от их языка или культуры, имеют общую систему значений, действительно организуют опыт по схожим символическим измерениям» (1963: 33)

В своих исследованиях универсализма Гринберг пришел к выводу, что «согласие в основах человеческого поведения среди носителей радикально разных языков намного перевешивает идиосинкразические различия, которых следует ожидать от радикальной теории лингвистической относительности» (1963: 125).

Интерпретация Уорфа Алфордом показывает, что Уорф никогда не намеревался использовать восприятие цветового спектра для защиты своего принципа лингвистической относительности. Олфорд заявляет: «Фактически, он довольно ясно заявляет, что восприятие явно отличается от концепции и познания или мышления, связанного с языком» (1980).

Даже Доктор Роджер Браун , который был одним из первых исследователей, нашедших эмпирическую поддержку своей гипотезы, теперь утверждает, что существует гораздо больше свидетельств, указывающих на когнитивный универсализм, а не на лингвистическую относительность (Schlesinger 1991: 26).

Исследование цвета Берлина и Кея (1969) обнаружило универсальные цвета фокуса и различия только в границах цветов в спектре. Они обнаружили, что независимо от языка или культуры возникают одиннадцать универсальных цветовых очагов. Эти универсальные фокусы, лежащие в основе очевидного разнообразия цветовых словарей, остаются узнаваемыми. Даже на языках, которые не различают одиннадцать основных цветов, говорящие, тем не менее, могут сортировать цветовые чипы на основе одиннадцати основных цветов.

Межкультурный тест сортировки цветов Дэвиса (1998) обнаружил очевидную закономерность в сходстве поведения при сортировке по цветам между носителями английского языка, который имеет одиннадцать основных цветов, русского, который имеет двенадцать (они различают два синих цвета), и сетсвана, который имеет всего пять (grue = зелено-синий). Дэвис пришел к выводу, что данные демонстрируют сильный универсализм.

Культура влияет на структуру и функции языка группы, что, в свою очередь, влияет на индивидуальные интерпретации реальности.Уорф видел язык и культуру как две неразделимые стороны одной медали. По словам Алфорда, «Уорф почувствовал нечто« куриное и яйцо »в феномене взаимодействия языка и культуры» (1980). Действительно, невозможно определить, какой язык или культура возникла раньше. Шлезингер отмечает, что Уорф признавал два направления влияния — от культуры к языку и наоборот. Однако, согласно Шлезингеру, Уорф утверждает, что «поскольку грамматика более устойчива к изменениям, чем культура, преобладает влияние языка на культуру» (1991: 17).

Язык подкрепляет культурные модели с помощью семантики, синтаксиса и именования. Грамматика и формы слов показывают иерархическую важность чего-либо для культуры. Однако обычные тесты на восприятие цвета не сильно связаны с культурным опытом. Шлезингер соглашается: «Уорф делал далеко идущие заявления о всепроникающем влиянии языка на психическую жизнь людей, и все, что удалось придумать экспериментальным психологам, — это такие скромные результаты, как влияние словарного запаса языка на различимость. цветных фишек »(1991: 30).

В 1955 доктор Джеймс Кук Браун попытался разделить язык и культуру, чтобы проверить гипотезу Сепира-Уорфа. Он предложил создать новый язык, не связанный с какой-либо конкретной культурой, чтобы отличать причины от последствий языка, культуры и мышления. Он назвал этот искусственный язык LOGLAN, что сокращенно от логического языка. По словам Ринера, LOGLAN был разработан как экспериментальный язык, чтобы ответить на вопрос: «Каким образом человеческое мышление ограничено и направлено языком, на котором мы думаем?» (1990).

Сегодня с помощью Интернета многие люди во всем мире изучают LOGLAN. Ринер считает, что продолжающаяся работа с LOGLAN над проверкой гипотезы Сепира-Уорфа:
«Насколько нам известно, LOGLAN может точно и недвусмысленно приспособиться к естественным способам изложения вещей на любом естественном языке. Фактически, в силу своей логической строгости, LOGLAN заставляет говорящего сделать метафизические (культурные, мировоззренческие) предпосылки в естественном языке и явными при передаче мысли в (устраненный) LOGLAN.Эти предположения, сформулированные в явном виде, становятся предложениями, открытыми для критического обзора и поправок, поэтому не только гипотеза Сепира-Уорфа может быть проверена, но и ее детали могут быть исследованы с помощью LOGLAN »(1990).

http://www.angelfire.com/journal/worldtour99/sapirwhorf.html

Лингвистическая относительность Принцип или гипотеза Сепира-Уорфа [1] — это идея о том, что различия в способах кодирования языками культурных и когнитивных категорий влияют на образ мышления людей, так что носители разных языков думают и ведут себя иначе из-за этого.Сильная версия гипотезы утверждает, что язык определяет мышление, которое ограничивает лингвистические категории, и определяет когнитивные категории. Более слабая версия утверждает, что лингвистические категории и их использование влияют на мышление и определенные виды нелингвистического поведения.

Эта идея была впервые четко выражена национальными романтическими мыслителями 19 века, такими как Вильгельм фон Гумбольдт, который видел в языке выражение духа нации. Школа американской антропологии начала 20 века, возглавляемая Францем Боасом и Эдвардом Сепиром, также приняла эту идею.Бенджамин Ли Уорф, ученик Сепира, стал рассматриваться как главный сторонник этой гипотезы, поскольку он опубликовал наблюдения о том, как он воспринимал языковые различия как влияющие на человеческое познание и поведение. Идеи Уорфа подверглись широкой критике, и Роджер Браун и Эрик Леннеберг решили проверить их. Они переформулировали принцип лингвистической относительности Уорфа как проверяемую гипотезу, которая теперь называется гипотезой Сепира-Уорфа, и провели эксперименты, призванные выяснить, различается ли цветовосприятие у носителей языков, которые классифицируют цвета по-разному.Когда в 1960-х гг. Сфокусировалось внимание на изучении универсальной природы человеческого языка и познания, идея лингвистической относительности потеряла популярность. Исследование Брента Берлина и Пола Кея 1969 года показало, что цветовая терминология подвержена универсальным семантическим ограничениям, а гипотеза Сепира-Уорфа была признана полностью дискредитированной.

С конца 1980-х годов новая школа исследователей лингвистической теории относительности изучила влияние различий в лингвистической категоризации на познание, обнаружив широкую поддержку слабых версий гипотезы в экспериментальных контекстах. [2] Эффекты лингвистической относительности были продемонстрированы, в частности, в области пространственного познания и социального использования языка, но также и в области восприятия цвета. Недавние исследования показали, что восприятие цвета особенно подвержено эффектам лингвистической относительности при обработке в левом полушарии мозга, предполагая, что эта половина мозга больше полагается на язык, чем правое. [3] В настоящее время сбалансированный взгляд на лингвистическую относительность поддерживается большинством лингвистов, считающих, что язык влияет на определенные виды когнитивных процессов нетривиальным образом, но что другие процессы лучше рассматривать как подверженные универсальным факторам.Текущие исследования сосредоточены на изучении способов, которыми язык влияет на мышление, и определении степени. [2] Принцип лингвистической относительности и связь между языком и мышлением также привлек внимание в различных академических областях от философии до психологии и антропологии, а также вдохновил на создание художественной литературы и изобретение искусственных языков.

Идея о том, что язык и мысль взаимосвязаны, восходит к классическим цивилизациям, но в истории европейской философии эта связь не рассматривалась как фундаментальная.Святой Августин, например, придерживался точки зрения, что язык — это просто ярлыки, применяемые к уже существующим концепциям. [4] Другие придерживались мнения, что язык — всего лишь вуаль, прикрывающая вечные истины, скрывающие их от реального человеческого опыта. Для Иммануила Канта язык был лишь одним из нескольких инструментов, используемых людьми для познания мира. В конце 18 — начале 19 века идея существования различных национальных персонажей, или « Volksgeister », различных этнических групп была движущей силой немецкой школы национального романтизма и зародившихся идеологий этнического национализма.

В 1820 году Вильгельм фон Гумбольдт соединил изучение языка с национальной романтической программой, предложив точку зрения, что язык — это сама ткань мысли, то есть мысли возникают как своего рода внутренний диалог с использованием той же грамматики, что и родной язык мыслителя. . [5] Этот взгляд был частью более широкой картины, в которой мировоззрение этнической нации, их «Weltanschauung», рассматривалось как точно отраженное в грамматике их языка. Фон Гумбольдт утверждал, что языки с флективным морфологическим типом, такие как немецкий, английский и другие индоевропейские языки, были наиболее совершенными языками, и, соответственно, это объясняло преобладание их носителей над носителями менее совершенных языков.

Немецкий ученый Вильгельм фон Гумбольдт заявил в 1820 году:

Разнообразие языков — это не разнообразие знаков и звуков, а разнообразие взглядов на мир. [5]

Идея о том, что одни языки по своей природе превосходят другие и что использование примитивных языков поддерживает их носителей в интеллектуальной бедности, была широко распространена в начале 20 века. Например, американский лингвист Уильям Дуайт Уитни активно стремился искоренить индейские языки, утверждая, что их носители были дикарями, и им было бы лучше отказаться от своих языков и выучить английский и принять цивилизованный образ жизни. [6] Первым антропологом и лингвистом, бросившим вызов этой точке зрения, был Франц Боас, получивший образование в Германии в конце 19 века, где он получил докторскую степень по физике. [7] Проводя географические исследования на севере Канады, он увлекся инуитами и решил стать этнографом. В отличие от Гумбольдта, Боас всегда подчеркивал равную ценность всех культур и языков и утверждал, что не существует такой вещи, как примитивные языки, но что все языки способны выражать одно и то же содержание, хотя и весьма разными средствами.Боас считал язык неотъемлемой частью культуры, и он был одним из первых, кто потребовал от этнографов выучить родной язык изучаемой культуры и документировать вербальную культуру, такую ​​как мифы и легенды, на языке оригинала.

По словам Франца Боаса:

Кажется маловероятным […], что существует какая-либо прямая связь между культурой племени и языком, на котором они говорят, за исключением того, что форма языка будет определяться состоянием культуры, но не в поскольку определенное состояние культуры обусловлено морфологическими особенностями языка.” [8]

Ученик Боаса Эдвард Сапир вернулся к гумбольдтовской идее о том, что языки содержат ключ к пониманию различных взглядов народов на мир. В своих трудах он придерживался точки зрения, согласно которой из-за огромных различий в грамматических системах языков ни один из двух языков никогда не был достаточно похожим, чтобы обеспечить идеальный перевод между ними. Сапир также думал, что, поскольку язык по-разному представляет реальность, из этого следовало, что говорящие на разных языках будут по-разному воспринимать реальность.По словам Эдварда Сапира:

Нет двух языков, когда-либо достаточно похожих, чтобы их можно было рассматривать как представление одной и той же социальной реальности. Миры, в которых живут разные общества, — это разные миры, а не просто один и тот же мир с разными ярлыками. [9]

С другой стороны, Сепир явно отверг чистый лингвистический детерминизм, заявив, что:

Было бы наивно полагать, что любой анализ опыта зависит от образца, выраженного в языке.

Хотя Сепир никогда не уделял внимания изучению того, как языки влияют на мыслительные процессы их носителей, понятие лингвистической относительности было заложено в его базовом понимании языка, и его ученик Бенджамин Ли Уорф подхватил его.

Больше, чем любой другой лингвист, Бенджамин Ли Уорф стал ассоциироваться с тем, что он сам называл «принципом лингвистической относительности». Вместо того чтобы просто предположить, что язык влияет на мышление и поведение его носителей (после Гумбольдта и Сапира), он посмотрел на индейские языки и попытался объяснить, каким образом различия в грамматических системах и использовании языка влияют на то, как их носители воспринимают мир. .Многие критиковали Уорфа, часто указывая на его «любительский» статус, тем самым давая понять, что он неквалифицирован и может быть уволен. Однако его отсутствие по лингвистике не может означать, что он был лингвистически некомпетентным. Действительно, Джон Люси пишет, что «несмотря на его« любительский »статус, лингвистические работы Уорфа были и остаются признанными лингвистами как имеющие высшее профессиональное качество». [11] Тем не менее, недоброжелатели, такие как Эрик Леннеберг, Ноам Хомский и Стивен Пинкер, критиковали его за недостаточно ясную формулировку того, как он имел в виду влияние языков на мышление, и за то, что он не предоставил реальных доказательств своих предположений.Большинство его аргументов было в форме примеров, которые были анекдотическими или умозрительными по своей природе, и действовали как попытки показать, как «экзотические» грамматические черты связаны с, казалось бы, столь же экзотическими мирами мысли. По словам Уорфа:

Мы рассекаем природу по линиям, заложенным на нашем родном языке. Категории и типы, которые мы выделяем из мира явлений, мы не находим там, потому что они смотрят каждому наблюдателю в глаза; Напротив, мир представлен калейдоскопическим потоком впечатлений, который должен быть организован нашим разумом, а это в значительной степени означает лингвистические системы нашего разума.Мы разрезаем природу, организуем ее в понятия и приписываем значения, как мы это делаем, в основном потому, что мы являемся сторонами соглашения об организации ее таким образом — соглашения, которое соблюдается во всем нашем речевом сообществе и закреплено в моделях нашего языка [ …] Не все наблюдатели приводят одни и те же физические свидетельства к одной и той же картине вселенной, если только их лингвистический фон не похож или не может быть каким-либо образом откалиброван. [12]

Среди хорошо известных примеров лингвистической относительности Уорфа есть примеры случаев, когда в коренном языке есть несколько терминов для концепции, которая описывается только одним словом на английском и других европейских языках (Уорф использовал аббревиатуру SAE «Стандартный средний европейский», чтобы сослаться на довольно схожие грамматические структуры хорошо изученных европейских языков в отличие от большего разнообразия менее изученных языков).Одним из примеров этого Уорфа было предположительно много слов для «снега» на языке инуитов, что, как позже было показано, является искажением [13] , но также, например, как язык хопи описывает воду двумя разными словами для питья. вода в контейнере по сравнению с естественным водоемом. Эти примеры многозначности служили двойной цели: показать, что языки коренных народов иногда имеют более тонкие семантические различия, чем европейские языки, и что прямой перевод между двумя языками, даже таких, казалось бы, базовых понятий, как снег или вода, не всегда возможен.

Другой пример, в котором Уорф попытался показать, что использование языка влияет на поведение, был получен из его опыта повседневной работы инженером-химиком, работающим в страховой компании в качестве пожарного инспектора [13] . При осмотре химического завода он однажды заметил, что на заводе было два хранилища для бочек с бензином: одно для полных бочек, а другое для пустых. Он также заметил, что, хотя никто из сотрудников не курил сигареты в комнате из-за полных бочек, никто не возражал против курения в комнате с пустыми бочками, хотя это потенциально было намного опаснее из-за легковоспламеняющихся паров, которые все еще оставались в бочках.Он пришел к выводу, что использование слова «пустой» в отношении бочек привело к тому, что рабочие неосознанно считали их безвредными, хотя сознательно они, вероятно, осознавали опасность взрыва от паров. Этот пример позже подвергся критике со стороны Леннеберга [14] за то, что он фактически не демонстрирует причинно-следственную связь между использованием слова «пустой» и действием курения, а вместо этого является примером круговой аргументации. Стивен Пинкер из «Языкового инстинкта» высмеял этот пример, заявив, что это недостаток человеческого зрения, а не языка.

Самый продуманный аргумент Уорфа в пользу существования лингвистической относительности рассматривал то, что он считал фундаментальным различием в понимании времени как концептуальной категории у хопи. [15] Он утверждал, что в отличие от английского и других языков SAE, язык хопи не рассматривает течение времени как последовательность отдельных, исчисляемых примеров, таких как «три дня» или «пять лет», а скорее как единый процесс и, следовательно, в нем нет существительных, относящихся к единицам времени.Он предположил, что этот взгляд на время является фундаментальным во всех аспектах культуры хопи, и объяснил определенные модели поведения хопи.

Уорф умер в 1941 году в возрасте 44 лет, оставив после себя ряд неопубликованных документов. Его мысли были продолжены лингвистами и антропологами, такими как Гарри Хойер и Дороти Д. Ли, которые продолжали исследования влияния языка на привычное мышление, а также Джорджем Л. Трэджером, который подготовил для публикации ряд оставленных работ Уорфа.Хойер, который был одним из учеников Сепира, был также первым, кто использовал термин «гипотеза Сепира-Уорфа» в отношении комплекса идей о лингвистической относительности, выраженного в работах этих двух лингвистов. [16] Самым важным событием в распространении идей Уорфа среди широкой публики стала публикация в 1956 году его основных работ на тему лингвистической относительности в едином томе под названием «Язык, мысль и реальность» под редакцией Дж. Б. Кэрролла. .

В 1953 году психолог Эрик Леннеберг опубликовал детальную критику мысли, которая была фундаментальной для Сепира и Уорфа.Он раскритиковал примеры Уорфа из объективистского взгляда на язык, заявив, что языки в основном предназначены для представления событий в реальном мире и что, хотя разные языки выражают эти идеи по-разному, значения таких выражений и, следовательно, мысли говорящего эквивалентны . Он утверждал, что, когда Уорф описывал на английском языке, чем отличается взгляд говорящего на хопи на время, он фактически переводил концепцию хопи на английский язык и, следовательно, опровергал существование лингвистической относительности.Он не обращал внимания на тот факт, что Уорфа в основном интересовала не переводимость, а скорее то, как привычное использование языка влияет на привычное поведение. Позиция Уорфа заключалась в том, что, хотя носители английского языка могут понимать , понимая , как думает носитель хопи, на самом деле они не могут думать таким образом . [17]

Основная критика Леннебергом работ Уорфа заключалась в том, что он на самом деле никогда не показывал причинно-следственную связь между языковым феноменом и явлением в сфере мышления или поведения, а просто предполагал, что она существует.Вместе со своим коллегой Роджером Брауном Леннеберг предположил, что для доказательства такой причинности необходимо иметь возможность напрямую соотносить языковые явления с поведением. Они взялись за экспериментальное доказательство или опровержение существования лингвистической относительности и опубликовали свои результаты в 1954 году.

Поскольку ни Сепир, ни Уорф никогда не высказывали действительной гипотезы, Браун и Леннеберг сформулировали ее, основываясь на сгущении различных выражений понятия лингвистической относительности в своих работах.Они определили два принципа тезиса Уорфа: (i) «мир по-разному воспринимается и понимается в разных языковых сообществах» и (ii) «язык вызывает особую когнитивную структуру». [18] Эти два принципа были позже развиты Роджером Брауном в так называемые «слабые» и «сильные» формулировки соответственно:

1. Структурные различия между языковыми системами, как правило, будут сопровождаться нелингвистическими когнитивными различиями неустановленного типа у носителей языка.
2. Структура любого родного языка сильно влияет или полностью определяет мировоззрение, которое он приобретет по мере изучения языка. [19]

Именно эти две формулировки Роджера Брауна стали широко известны и приписывались Уорфу и Сепиру, хотя на самом деле вторая формулировка, граничащая с лингвистическим детерминизмом, никогда не была предложена ни одним из них.

Поскольку Браун и Леннеберг считали, что объективная реальность, обозначаемая языком, одинакова для носителей всех языков, они решили проверить, как разные языки по-разному кодируют одно и то же сообщение и можно ли доказать, что различия в кодификации влияют на поведение.

Они разработали ряд экспериментов, связанных с кодификацией цветов. В своем первом эксперименте они выяснили, легче ли носителям английского языка запоминать цветовые оттенки, для которых у них есть определенное название, чем запоминать цвета, которые не так легко определить с помощью слов. Это позволило им напрямую связать лингвистическую категоризацию с неязыковой задачей, а именно с распознаванием и запоминанием цветов. В более позднем эксперименте носителей двух языков, которые по-разному классифицируют цвета (английский и зуни), попросили выполнить задачи по распознаванию цвета.Таким образом, можно было определить, будут ли разные цветовые категории двух динамиков определять их способность распознавать нюансы внутри цветовых категорий. Браун и Леннеберг на самом деле обнаружили, что говорящие на зуни, которые классифицируют зеленый и синий вместе как единую категорию, действительно имеют проблемы с распознаванием и запоминанием нюансов в пределах категории зеленый / синий. Исследование Брауна и Леннеберга положило начало традиции исследования лингвистической относительности с помощью цветовой терминологии (см. Ниже).

Леннеберг был также одним из первых когнитивистов, начавших разработку универсалистской теории языка, которая была окончательно сформулирована Ноамом Хомским в форме универсальной грамматики, эффективно утверждая, что все языки имеют одну и ту же основную структуру. Школа Хомского также придерживается убеждения, что лингвистические структуры в значительной степени являются врожденными, и что то, что воспринимается как различия между конкретными языками — знания, полученные при изучении языка, — это просто поверхностные явления и не влияют на когнитивные процессы, универсальные для всех людей.Эта теория стала доминирующей парадигмой в американской лингвистике с 1960-х по 1980-е годы, а понятие лингвистической относительности вышло из моды и даже стало объектом насмешек. [20]

Примером влияния универсалистской теории в 1960-е годы являются исследования Брента Берлина и Пола Кея, которые продолжили исследования Леннеберга в области терминологии цвета. Берлин и Кей изучили формирование цветовой терминологии в языках и показали четкие универсальные тенденции в названии цветов.Например, они обнаружили, что, хотя в языках используется разная цветовая терминология, они обычно распознают одни оттенки как более важные, чем другие. Они показали, что в языках с небольшим количеством цветовых терминов можно предсказать по количеству терминов, какие оттенки выбираются в качестве основных цветов, например, языки с тремя цветовыми терминами всегда имеют основные цвета черный, белый и красный. [21] Тот факт, что то, что считалось случайными различиями между цветовыми именами в разных языках, можно было показать, следуя универсальным образцам, рассматривался как мощный аргумент против лингвистической относительности. [22] Исследования Берлина и Кея с тех пор подверглись критике со стороны релятивистов, таких как Джон А. Люси, которые утверждали, что выводы Берлина и Кея были искажены из-за их настойчивости в том, что термины цвета должны кодировать только информацию о цвете. [23] Это, как утверждает Люси, сделало их слепыми к случаям, когда цветовые термины предоставляли другую информацию, которая могла бы считаться примерами лингвистической относительности. Для получения дополнительной информации об универсализме и релятивизме цветовых терминов см. Универсализм и релятивизм цветовой терминологии.

Другие универсалистские исследователи посвятили себя развенчанию других понятий лингвистической относительности, часто нападая на конкретные моменты и примеры, приведенные Уорфом. Например, в монументальном исследовании Эккехарта Малотки выражений времени в языке хопи было представлено множество примеров, которые ставят под сомнение интерпретацию Уорфом языка и культуры хопи как «вневременных» [24] .

Сегодня многие последователи универсалистской школы мысли все еще выступают против идеи лингвистической относительности.Например, Стивен Пинкер в своей книге «Языковой инстинкт» утверждает, что мысль не зависит от языка, что язык сам по себе бессмыслен в любом фундаментальном смысле для человеческого мышления и что люди даже не думают на «естественном» языке, то есть на любом языке, который мы на самом деле общаемся; скорее, мы думаем на метаязыке, предшествующем любому естественному языку, называемому «ментальным». Пинкер атакует то, что он называет «радикальной позицией Уорфа», заявляя: «Чем больше вы исследуете аргументы Уорфа, тем меньше в них смысла.” [25]

Пинкер и другие универсалистские противники гипотезы лингвистической относительности были обвинены релятивистами в искажении взглядов Уорфа и в аргументации против выдуманных ими самими соломенных людей. [26]

Джошуа Фишман утверждал, что истинная позиция Уорфа долгое время игнорировалась большинством лингвистов. В 1978 году он предположил, что Уорф был «сторонником нео-гердерианства» [27] , а в 1982 году он предложил свое «уорфианство третьего рода» в попытке переориентировать внимание лингвистов на то, что, по его утверждению, было настоящим интересом Уорфа. , а именно внутреннюю ценность «маленьких народов» и «маленьких языков». [28] Сам Уорф выразил это мнение так:

Но ограничивать мышление шаблонами только английского языка […] — значит терять силу мысли, которая, однажды утраченная, уже никогда не может быть восстановлена. Это самый «простой» английский язык, содержащий наибольшее количество бессознательных предположений о природе. […] Мы справляемся даже с нашим простым английским с гораздо большим эффектом, если направляем его с выгодной позиции многоязычного знания. [29]

В то время как слабая версия гипотезы лингвистической относительности Брауна предполагает, что язык влияет на мышление , а сильная версия, что язык определяет мышление , «уорфианство третьего типа» Фишмана предполагает, что язык является ключом к культуре .

В конце 1980-х — начале 1990-х годов достижения в когнитивной психологии и когнитивной лингвистике возобновили интерес к гипотезе Сепира-Уорфа. [30] Одним из тех, кто принял более уорфовский подход, был Джордж Лакофф. Он утверждал, что язык часто используется метафорически и что в разных языках используются разные культурные метафоры, которые что-то раскрывают о том, как думают носители этого языка. Например, в английском языке используются метафоры, сравнивающие время с деньгами, в то время как в других языках время может не рассматриваться таким образом.Другие лингвистические метафоры могут быть общими для большинства языков, потому что они основаны на общем человеческом опыте, например, метафоры, сравнивающие на с хорошо и плохо с на . Лакофф также утверждает, что метафора играет важную роль в политических дебатах, где важно, аргументируют ли вы «право на жизнь» или против «права выбора»; идет ли речь о «нелегальных иммигрантах» или «рабочих без документов».

В своей книге Женщины, огонь и опасные вещи: что категории раскрывают о разуме (1987), Лакофф переоценил гипотезу лингвистической относительности и особенно взгляды Уорфа на то, как лингвистическая категоризация отражает и / или влияет на ментальные категории.Он пришел к выводу, что дебаты о лингвистической относительности были запутанными и в результате бесплодными. Он выделил четыре параметра, по которым исследователи разошлись во мнениях о том, что составляет лингвистическую относительность. Один из параметров — это степень и глубина лингвистической относительности. Некоторые ученые считают, что нескольких примеров поверхностных различий в языке и связанного с ним поведения достаточно, чтобы продемонстрировать существование лингвистической относительности, в то время как другие утверждают, что только глубокие различия, которые пронизывают языковую и культурную систему, достаточны в качестве доказательства.Второй параметр — следует ли рассматривать концептуальные системы как абсолютные, или их можно расширять или обменивать в течение жизни человека. Третий параметр заключается в том, принимается ли переводимость как доказательство сходства или различия между концептуальными системами, или же необходимо исследовать, скорее, фактическое привычное использование языковых выражений. Четвертый параметр — рассматривать ли локус лингвистической относительности в языке или в уме. Лакофф пришел к выводу, что, поскольку многие критики Уорфа критиковали его, используя определения лингвистической относительности, которые сам Уорф не использовал, их критика часто была неэффективной.

Публикация в 1996 году антологии Переосмысление лингвистической относительности под редакцией социолингвиста Джона Дж. Гумперца и психолингвиста Стивена К. Левинсона ознаменовала начало нового периода исследований лингвистической относительности и нового способа определения концепции, в том числе и когнитивной. как социальные аспекты лингвистической относительности. В книгу вошли исследования когнитивных лингвистов, сочувствующих этой гипотезе, а также некоторых работавших в противоположной универсалистской традиции.В этом томе когнитивные и социологи изложили новую парадигму исследований в области лингвистической относительности. Левинсон представил результаты исследования, документально подтверждающие значительный эффект лингвистической относительности в лингвистической концептуализации пространственных категорий между разными языками. Два отдельных исследования Мелиссы Бауэрман и Дэна И. Слобина рассматривали роль языка в когнитивных процессах. Бауэрман показал, что некоторые когнитивные процессы не используют язык в значительной степени и, следовательно, не могут быть подвержены влиянию лингвистической относительности.Слобин, с другой стороны, описал другой вид когнитивного процесса, который он назвал «мышлением для разговора» — это процесс, в котором данные восприятия и другие виды доязыкового познания переводятся в лингвистические термины с целью передачи их другим. Это, утверждает Слобин, виды когнитивных процессов, которые лежат в основе лингвистической относительности.

Современные исследователи, такие как когнитивист Лера Бородицки из Стэнфордского университета, считают, что язык влияет на мышление, но более ограниченными способами, чем самые широкие ранние утверждения.Изучение этих параметров вызвало новые исследования, которые увеличивают как объем, так и точность предыдущих исследований. Текущие исследования лингвистической относительности не отмечены ни наивным подходом к экзотическим языковым структурам и их часто просто предполагаемым влиянием на мышление, которым отмечен ранний период, ни высмеивают и не осуждают, как в универсалистский период. Вместо того, чтобы доказывать или опровергать теорию, исследователи лингвистической относительности теперь изучают взаимодействие между мыслью, языком и культурой и описывают степень и вид взаимосвязи.Обычно, следуя традиции Леннеберга, они подкрепляют свои выводы экспериментальными данными.

Джон Люси выделил три основных направления исследований лингвистической относительности. [31] Первый — это то, что он называет «структурно-центрированным» подходом. Этот подход начинается с наблюдения структурной особенности языка и продолжается исследованием ее возможных ответвлений на мышление и поведение. Первым примером такого рода исследований является наблюдение Уорфа несоответствий между грамматикой выражений времени в хопи и английском языках.Более поздним исследованием в этом направлении является исследование Джона Люси, описывающее, как использование категорий грамматических чисел и числовых классификаторов в языке майя Юкатек приводит к тому, что носители майя классифицируют предметы по материалу, а не по форме, как предпочитают носители английского языка. . [32]

Второе направление исследований — это подход, ориентированный на предметную область, при котором семантическая область выбирается и сравнивается между языковыми и культурными группами на предмет корреляции между лингвистическим кодированием и поведением.Основным направлением исследований, ориентированных на предметную область, было исследование терминологии цвета, хотя эта область, по словам Люси и признанная исследователями терминологии цвета, такими как Пол Кей, не оптимальна для изучения лингвистической относительности, поскольку восприятие цвета, в отличие от других семантических областей, является известно, что они жестко встроены в нейронную систему и, как таковые, подвержены более универсальным ограничениям, чем другие семантические области. Поскольку традиция исследования терминологии цвета — это, безусловно, самая большая область исследования лингвистической относительности, она описана ниже в отдельном разделе.Другой семантической областью, которая оказалась плодотворной для изучения лингвистической относительности, является область пространства. [33] Пространственные категории сильно различаются между языками, и недавние исследования показали, что говорящие полагаются на лингвистическую концептуализацию пространства при выполнении многих повседневных задач. Исследование, проведенное Стивеном К. Левинсоном и другими учеными-когнитивистами из Института психолингвистики Макса Планка, выявило три основных типа пространственной категоризации, и хотя многие языки используют их комбинации, некоторые языки демонстрируют только один вид пространственной категоризации и соответствующие различия в поведении.Например, австралийский язык кууку йимитирр использует только абсолютные направления при описании пространственных отношений — положение всего описывается с помощью сторон света. Говорящий на кууку йимитирр определит человека как «к северу от дома», в то время как говорящий по-английски может сказать, что он «перед домом» или «слева от дома» в зависимости от точки зрения говорящего. Посмотреть. Это различие позволяет говорящим на кууку йимитирр лучше выполнять некоторые виды задач, например, находить и описывать места на открытой местности, тогда как носители английского языка лучше справляются с задачами, связанными с расположением объектов относительно говорящего (например, говоря кому-то, чтобы он накрыл стол, ставя вилки справа от тарелки и ножи слева были бы чрезвычайно трудны в кууку йимитирр). [34]

Третье направление исследований — это подход, ориентированный на поведение, который начинается с наблюдения за различным поведением языковых групп, а затем переходит к поиску возможных причин такого поведения в языковой системе. Такой подход использовал Уорф, когда объяснил возникновение пожаров на химическом заводе тем, что рабочие использовали слово «пустой» для описания бочек, содержащих только взрывоопасные пары. Одно исследование в этом направлении было проведено Блумом, который заметил, что у носителей китайского языка возникли неожиданные трудности с ответами на противоречащие фактам вопросы, заданные им в анкете.После исследования он пришел к выводу, что это связано с тем, как контрфактуальность отмечена грамматически в китайском языке. Другое направление исследования Фроде Стрёмнеса изучает, почему на финских заводах больше несчастных случаев на производстве, чем на аналогичных шведских. Он пришел к выводу, что когнитивные различия между грамматическим использованием шведских предлогов и финских падежей могли побудить шведские фабрики уделять больше внимания рабочему процессу, когда финские организаторы фабрик уделяли больше внимания отдельным работникам. [35]

Другим важным для изучения лингвистической относительности исследованием было исследование Даниэля Эверетта народа пираха в бразильской Амазонии. Эверетт заметил несколько особенностей в культуре пираха, которые соответствовали лингвистически редким чертам. У пираха, например, нет ни чисел, ни терминов по цвету в том виде, как они обычно определены, и, соответственно, они не считают и не классифицируют цвета, как это делают другие культуры. Более того, когда Эверетт попытался обучить их основам математики, они не ответили.Эверетт не пришел к выводу, что нехватка чисел в их языке помешала им усвоить математику, а вместо этого пришел к выводу, что у пираха была культурная идеология, которая заставляла их крайне неохотно принимать новые культурные черты, и что эта культурная идеология была также причина того, что определенные лингвистические особенности, которые иначе считались универсальными, не существовали в их языке. Критики утверждали, что если испытуемые не могут считать по какой-то другой причине (возможно, потому, что они кочевые охотники / собиратели, которым нечего считать и, следовательно, нет необходимости практиковаться в этом), то не следует ожидать, что в их языке есть слова для таких слов. числа. [36] То есть именно отсутствием потребности объясняется как отсутствие счетных способностей, так и отсутствие соответствующей лексики.

Традиция использования семантической области названий цветов в качестве объекта для исследования лингвистической относительности началась с изучения Леннебергом и Робертсом 1953 г. терминов зуни и цветовой памяти, а также с исследования Брауна и Леннебергса 1954 г. английских терминов о цвете и цветовой памяти. Исследования показали корреляцию между доступностью цветовых терминов для определенных цветов и легкостью, с которой эти цвета запоминались как у носителей зуни, так и у англичан.Исследователи пришли к выводу, что это связано со свойствами фокусных цветов, имеющих более высокую кодируемость, чем менее фокусные цвета, а не с эффектами лингвистической относительности. Исследование Берлина и Кея 1969 года цветовых терминов в разных языках пришло к выводу, что существуют универсальные типологические принципы наименования цветов, которые определяются биологическими факторами, при этом практически не остается места для эффектов, связанных с относительностью. [37] Это исследование положило начало давней традиции исследований типологических универсалий цветовой терминологии.Некоторые исследователи, такие как Джон А. Люси [38] , Барбара Сондерс [39] и Стивен К. Левинсон [40] , утверждали, что исследование Берлина и Кейса на самом деле не показывает, что лингвистическая относительность в цветовом наименовании невозможна. из-за ряда основных неподтвержденных предположений в их исследовании (например, действительно ли все культуры имеют категорию «цвета», которую можно беспроблемно определить и приравнять к той, которая присутствует в индоевропейских языках) и из-за проблем с их данными вытекающие из этих основных предположений.Другие исследователи, такие как Роберт Э. Маклори, продолжили исследования эволюции названий цветов в конкретных языках, уточняя возможности базовых перечней цветовых терминов. Подобно Берлину и Кею, Маклори не нашел существенного места для лингвистической относительности в этой области, но, скорее, как Берлин и Кей пришли к выводу, что эта область определяется в основном физико-биологическими универсалиями человеческого восприятия цвета. [41] [42]

«В традиционных исследованиях интеллектуальных корней так называемой гипотезы Сепира-Уорфа» — термин, возможно, впервые использованный Гарри Хойером (1904–1976) в 1954 году в докладе на конференции, посвященной этой теме, но, вероятно, сделал больше широко известный через Джона Б.Посмертное издание Кэрроллом (р. 1916) работ Бенджамина Ли Уорфа в 1956 году (см. Стр. 27) — они в значительной степени, но не исключительно, восходят к теории немецкого языка 17-го (например, Лейбница) и начала 19-го века, в версии Гумбольдта связывает «внутреннюю форму» языка с особенностями мировоззрения нации, которая на нем говорит. Этот традиционный взгляд (рассмотренный в Koerner 1992) недавно был оспорен Джозефом (1996) и, что касается работы Уорфа в целом, Ли (1996) в ее монографии, посвященной «теоретическому комплексу» Уорфса (особенно в главе 3).В этой короткой статье приводится аргумент о том, что эти, казалось бы, противоположные позиции относительно интеллектуальной задолженности не обязательно являются взаимоисключающими, но что он должен делать поправку на присутствие, скрытое или остро ощущаемое, двух различных, но, по крайней мере, слабо связанных слоев различимого влияния. в работах североамериканских лингвистов и антропологов, изучающих языки коренных народов от Уитни до Уорфа и его последователей. Итак, хотя первый, возможно, более общий и менее явный вид влияния (по крайней мере, в том, что касается Уорфа) происходит из довольно давней традиции немецкой философии языка, определенно следует уделить соответствующее место более непосредственным источникам этой идеи. что родной язык определяет индивидуальные и культурные паттерны мышления, которые Джозеф (1996) так тщательно задокументировал, эту идею придерживался Гердер и, в частности, Гумбольдт (который он называет точкой зрения « волшебного ключа »), согласно которой язык рассматривается как воплощающий национальный разум и разворачивается в соответствии с романтической концепцией истории, в отличие от другой версии (названной им « метафизический мусор »), которая предусматривает развитие языка в рамках эволюционного взгляда на историю и которая рассматривается как препятствие для логического мышления .Эта последняя точка зрения, как считает Джозеф, была обычным явлением в аналитической философии Кембриджа, наиболее заметно представленной Альфредом Норт Уайтхедом (1861-1947) и Бертраном Расселом (1872-1970), а также в венском логическом позитивизме, отраженном в работах Рудольфа. Карнап (1891-1970). Джозеф называет Чарльза Кея Огдена (1889-1979) ключевым звеном между Кембриджем и Веной, чья влиятельная книга 1923 года The Meaning of Meaning, написана в соавторстве с Айвором Армстронгом Ричардсом (1893-1979), под заголовком «Влияние языка» о мысли и науке о символизме », как показывает Джозеф, содержит многие позиции, которые занимали и Уорф, и Сепир.

Согласно Джозефу (1996), положительная рецензия Сепира на влиятельную книгу Огдена и Ричардса в том же году знаменует собой поворотный момент в его взгляде на язык как культурный продукт (как в его книге 1921 года Язык , которая, кстати, была одной из работы, критикуемые Огденом и Ричардсом) в своего рода шаблон, вокруг которого строится остальная культура, как утверждается в его «Статусе лингвистики как науки» (1929). Эта статья, как предлагает Джозеф, как и другие работы Сепира с 1923 года почти исключительно занимается риторикой «метафизического мусора».Уорф, в свою очередь, привлеченный Сепиром к структурализму из первоначально мистических интересов в языке — начиная с его открытия в 1924 году квазикаббалистических сочинений Антуана Фар д’Оливе (1768-1825), также продолжает эту линию «мусора», переплетая это с «волшебным ключом» только через два года между смертью Сапира и его собственной. Джозеф в своем важном, действительно новаторском исследовании по этому вопросу также исследует другие влияния на Уорфа, например, труды философа-аналитика графа Альфреда Коржибски (1879-1950), основателя движения общей семантики в США.В результате моя собственная статья, как и мои предыдущие исследования по этому вопросу, может рассматриваться как часть общего интеллектуального климата, который формировал американскую науку на протяжении большей части 19-го и начала 20-го веков, чем большую часть прямых источники так называемой гипотезы Сепира-Уорфа, идентифицированные Джозефом ». стр. 1-2

От: E. F. K. Koerner — На пути к «полной родословной» «hipothesys Сепира-Уорфа». От Локка до Люси .В: Исследования лингвистической относительности. Под редакцией Пютца Мартина и Верспура Марджолин Х. Джон Бенджаминс 2000. стр. 1-24

«В начале двадцатого века американский антрополог Франц Боас (1858-1942) положил начало важному расширению научных исследований языков коренных народов Северной Америки. В рамках широкой критики эволюционных аргументов девятнадцатого века он подчеркнул равную ценность каждого типа языка и их независимость от расы и культурного уровня.Он утверждал, что каждый язык обязательно представляет собой неявную классификацию опыта, что эти классификации различаются в зависимости от языка, но что такое изменение, вероятно, мало влияет на мышление или культуру.

Его ученик Эдвард Сапир (1884-1939) принял основную идею позиции Боаса, но пришел к выводу, что тесно связанная система категорий в языке может представлять собой несоизмеримый анализ опыта, влияющий на концептуальные точки зрения говорящих и эстетические интерпретации.Гештальт и психоаналитическая психология, а также собственные литературные усилия Сепира также сыграли свою роль в его размышлениях по этому вопросу. Сапира интересовала не лингвистическая форма как таковая (например, использует ли язык флексию или нет), ни лингвистическое содержание или значение как таковое (например, может ли язык относиться к конкретному референту), а скорее формальные организация смысловых характеристик языка, систематические способы построения значений (например, грамматические категории и закономерности семантического состава).Несмотря на многозначительность своей формулировки, Сепир привел несколько конкретных иллюстраций тех влияний, которые он имел в виду.

Бенджамин Ли Уорф (1897-1941), одаренный лингвист-любитель, независимо интересовавшийся этими вопросами, поскольку они связаны с природой науки, познакомился с Сепиром в 1930 году и начал развивать эти взгляды на более систематической основе. Он проанализировал определенные лингвистические конструкции, предложил механизмы влияния и предоставил эмпирические демонстрации такого влияния на убеждения и поведение.Однако его взгляды на этот вопрос известны нам в основном из писем, неопубликованных рукописей и популярных статей, что привело к серьезным спорам о его действительной позиции. В этом контексте необходимо уделить особое внимание одной статье по этому вопросу, подготовленной для профессиональной аудитории (см. Whorf 1956). (1) Уорф утверждал, что каждый язык относится к бесконечному разнообразию переживаний с конечным набором формальных категорий (как лексических, так и грамматических), объединяя переживания вместе как аналогично «одинаковые» для целей речи.Эти категории также взаимосвязаны между собой, усиливая и дополняя друг друга, чтобы составить общую интерпретацию опыта. Языки значительно различаются не только по основным различиям, которые они распознают, но и по совокупности этих категорий в связную систему ссылок. Таким образом, система категорий, которую каждый язык предоставляет своим носителям, не является общей универсальной системой, а системой, свойственной отдельному языку, и которая делает возможной особую «манеру речи».

Но говорящие склонны полагать, что категории и различия их языка естественны, заданы внешней реальностью. Кроме того, говорящие совершают неявную ошибку, предполагая, что элементы опыта, которые классифицируются вместе по тому или иному критерию для целей речи, аналогичны и в других отношениях. Суть аргумента Уорфа заключается в том, что эти лингвистические категории используются в качестве руководства в привычном мышлении. Когда говорящие пытаются интерпретировать опыт в терминах категории, доступной на их языке, они автоматически включают другие значения, неявные в этой конкретной категории (аналогии) и в общей конфигурации категорий, в которые она встроена.И ораторы рассматривают эти другие значения как присущие исходному опыту, а не как результат лингвистической аналогии. Таким образом, язык не столько закрывает глаза говорящим на очевидную реальность, сколько предлагает ассоциации, которые не обязательно связаны с опытом. В конечном итоге эти формирующие силы влияют не только на повседневные привычные мысли, но и на более изощренную философскую и научную деятельность. В отсутствие другого языка (естественного или искусственного), на котором можно было бы говорить об опыте, говорящие вряд ли смогут распознать условную природу своего лингвистического понимания.”

(1) «Отношение привычного мышления и поведения к языку» (1939) перепечатано в книге Б. Л. Уорфа «Язык, мысль и реальность». Избранные произведения. Кембридж: Technology Press Массачусетского технологического института, 1956, стр. 134-159).

От кого: Джон А. Люси — Гипотеза Сепира-Уорфа — in: Энциклопедия философии Рутледжа . Отредактированный Крейгом Эдвардом. Лондон, Нью-Йорк: Рутледж 1998, с. 471.

«Первоначальная идея, по-разному приписываемая Гумбольдту, Боасу, Сапиру, Уорфу, заключалась в том, что семантические структуры разных языков могут быть принципиально несоизмеримыми, что может иметь последствия для того, как носители определенных языков могут думать и действовать.С этой точки зрения язык, мышление и культура глубоко взаимосвязаны, так что можно утверждать, что каждый язык связан с определенным мировоззрением.

Эти идеи захватили воображение поколения антропологов, психологов и лингвистов, а также представителей широкой публики. Они имели глубокие последствия для того, как антропологи должны вести свой бизнес, предполагая, что трудности перевода могут лежать в основе их дисциплины. Тем не менее, эти идеи казались полностью и внезапно дискредитированными ростом когнитивных наук в 1960-х годах, которые делали упор на общность человеческого познания и его основу в человеческих генетических способностях.Этот акцент был усилен развитием лингвистической антропологии с открытием значимых семантических универсалий в терминах цвета, структуре этно-ботанической номенклатуры и (возможно) терминах родства.

Однако в последнее время произошло изменение интеллектуального климата в психологии, лингвистике и других дисциплинах, связанных с антропологией, а также в лингвистической антропологии, в сторону промежуточного положения, в котором больше внимания уделяется языковым и культурным различиям, поскольку такое разнообразие рассматривается в контексте того, что мы узнали об универсалиях (свойствах, присущих всем языкам и культурам).Новые работы по психологии развития, признавая лежащие в основе универсальные основы, подчеркивают важность социокультурного контекста человеческого развития. В рамках социолингвистики и лингвистической антропологии также возрастает внимание к значению и дискурсу, и, соответственно, растет понимание того, как различия в интерпретации могут корениться как в систематическом использовании языка, так и в его структуре ».

«Смелость формулировки Уорфа подтолкнула к серии эмпирических исследований в Америке в 1950-х и начале 1960-х годов, направленных на выяснение и проверку того, что теперь стало известно как гипотеза Сепира-Уорфа.

Антропологические и лингвистические исследования Трагера, Хойера, Ли, Касагранде и других были хорошо рассмотрены в другом месте (см. Разнообразие языков и мышление Люси. Переформулировка гипотезы лингвистической относительности, глава 3; и этот том). Эти исследования почти не касались познания, но в тот же период несколько психологов (в частности, Леннеберг, Браун, Штеффлер) действительно попытались исследовать связь между лексическим кодированием и памятью, особенно в области цвета, и обнаружили некоторые существенные корреляции (снова см. Люси глава 5).Однако это направление работы завершилось знаменитой демонстрацией Берлином и Каем (1969) независимой от языка значимости «основных цветов», что было воспринято как решающий антирелятивистский вывод и фактически положило конец этой традиции исследований гипотеза Сепира-Уорфа. Затем последовал период, когда собственные взгляды Уорфа стали предметом широкой критики.

Из этого становится ясно, что гипотеза «Сепира-Уорфа» в ее классической форме возникла из глубоких исторических корней, но в особой интеллектуальной атмосфере.Несмотря на то, что (это подробно аргументировано Люси в соч.) Исходная гипотеза так и не была тщательно проверена, интеллектуальная среда к 1960-м годам полностью изменилась. Вместо эмпиризма у нас теперь есть рационалистические предположения. Вместо основных принципов структурализма, согласно которым каждая языковая или социальная система должна быть сначала понята во внутренних терминах, прежде чем станет возможным сравнение, современная сравнительная работа (особенно в лингвистике) имеет тенденцию предполагать, что можно выделить отдельные аспекты или черты системы ( е.грамм. аспект или предметность) для сравнения. Оправдание, такое, как оно есть, состоит в том, что теперь у нас есть очертания универсальной структуры языка и, возможно, познания, которая обеспечивает условия для сравнения. Верно, что предположение о бессознательных процессах продолжается, но теперь акцент делается на бессознательном характере почти всей систематической обработки информации, так что отличительный характер привычного мышления Уорфа был скрыт.

В этом изменившемся интеллектуальном климате и в свете гораздо более обширных знаний, которые мы сейчас имеем как о языке, так и о ментальной обработке, было бы бессмысленно пытаться возродить идеи о лингвистической относительности в их первоначальной форме.Тем не менее, в последнее время произошел целый ряд интеллектуальных сдвигов, которые сделали почву более плодородной, чтобы из некоторых исходных семян вырастали новые саженцы. Цель этого тома — исследовать последствия некоторых из этих сдвигов в ряде различных дисциплин для нашего общего взгляда на отношения между языком, мышлением и обществом.

Источник: Джон Дж. Гумперц и Стивен К. Левинсон — Переосмысление лингвистической теории относительности — Кембридж: Cambridge University Press, 1996, стр.2-3 и 6-7 (примечания опущены).

Из Википедии, бесплатной энциклопедии

Нравится:

Нравится Загрузка …

Sapir & Whorf | я люблю английский язык

Гипотеза Сепира-Уорфа

Почему имеет значение, что язык может быть сексистским, расистским и так далее? Помимо очевидного факта, что такой язык является оскорбительным, многие люди, говорящие на языке, который мы слышим и используем, имеют большое влияние на то, как мы думаем.

Существует два крайних взгляда на этот вопрос: универсалистский и релятивистский .

Универсалистская позиция заключается в том, что все люди разделяют общие способы мышления, набор основных концепций о мире, которые мы можем назвать концептуальными простыми числами . Один из примеров — относительное расстояние, различие между «близко» и «далеко». Все языки, независимо от их видимых различий, предоставляют средства для выражения этих основных понятий.Согласно этой точке зрения, язык просто отражает наши мысли. Например, расистские термины существуют потому, что люди имеют расистские взгляды. Представление о том, что язык отражает мысль, известно как рефлексия .

Релятивистская позиция противоположна универсалистской. Мы полагаемся на язык при формировании наших идей. Отдельные языки сильно различаются как по лексике, так и по грамматике. Отсюда следует, что люди, говорящие на разных языках, будут воспринимать и понимать мир по-разному.

Эта должность в основном связана с двумя американскими лингвистами, Эдвардом Сепиром (1884-1939) и Бенджамином Ли Уорфом (1897-1941). Гипотеза Сепира-Уорфа , как ее обычно называют, состоит в том, что язык действительно определяет мышление. Эта теория описывается как лингвистический детерминизм .

Уорф изучил язык коренных американцев хопи человек и заметил, что это был « вневременной ». В нем не хватало временных наречий и не отмечалось время глаголов, как в английском языке.Грамматика хопи была больше сосредоточена на различении объективного и субъективного. Уорф пришел к выводу, что носитель языка хопи должен смотреть на мир совсем иначе, чем носитель английского языка.

Другие исследования были сосредоточены на цветном словах. В некоторых языках больше слов, чем в других, для обозначения цветов. У многих есть около дюжины основных цветовых терминов, в то время как у других всего четыре. В разных языках используются цветные слова, чтобы разделить спектр по-разному.Исследование мексиканского языка тараумара, в котором есть только одно слово для обозначения синего и зеленого, показало, что его носители хуже различают эти цвета, чем носители английского языка.

Однако более поздние работы в значительной степени дискредитировали эту крайнюю точку зрения.

Однако…

  • Даже если у нас нет слова или структуры, эквивалентной одному из них в другом языке, мы все равно можем найти способы выразить идею на этом языке, используя слова, имеющиеся в нашем распоряжении.Например, австралийские аборигены, в родных языках которых отсутствуют слова для обозначения чисел, все еще могут изучать числа и обучаться арифметике.
  • Сомнительно, действительно ли мы думаем словами. Как часто вы слышали, как кто-то говорит: «Я знаю, что имею в виду, но не могу выразить это словами»? Некоторые известные мыслители утверждали, что полагаются больше на мысленные образы, чем на язык.
  • Изменения языка. Новые слова появляются регулярно. Может ли это случиться, если наше мышление ограничено существующим языком?

Таким образом, гипотеза Сепира-Уорфа больше не принимается в ее абсолютной форме.Тем не менее, есть множество свидетельств того, что на наше мышление влияет язык. Это можно рассматривать как слабую версию гипотезы .

Элизабет Лофтус исследовала показания очевидца и их достоверность. Насколько легко повлиять на отзыв свидетеля о событии? Она показала своим испытуемым видеоролики о дорожно-транспортных происшествиях и попросила их заполнить анкету. Однако были разные версии вопросов. Некоторых людей просили оценить скорость транспортных средств, «когда они связались».Для других групп глагол «контактировал» был заменен на «ударил», «наткнулся», «столкнулся» или «разбился». Полученные ею ответы заметно различались. Чем жестче используется глагол, тем выше оценочная скорость. Через неделю она спросила некоторых своих свидетелей, видели ли они битое стекло. (Их не было). Опять же, люди, которых спрашивали об автомобилях, «врезающихся» друг в друга, с гораздо большей вероятностью ответили «да», чем те, кого спрашивали об автомобилях, «врезающихся» друг в друга.

Вы, наверное, изучали убедительный язык.Риторические приемы, такие как «сила трех», используются, потому что мы видим, что они работают.

Однако все эти примеры показывают, что на людей влияет язык, используемый для представления им идей или событий. Это не то же самое, что сказать, что наш родной язык структурирует нашу способность мыслить.

Большинство лингвистов сегодня считают, что язык и мысль взаимозависимы . Сексистский язык существует из-за сексистских взглядов. Но взросление в обществе, где такие условия распространены, может побудить людей принять или принять такое отношение.

Исследования:

Важный спор в лингвистической теории заключается в том, контролирует ли мысль язык или язык контролирует мышление. В самых крайних формах первая из этих позиций называется рефлексией , вторая — детерминизмом .

Гипотеза Сепира-Уорфа предполагает, что язык делит сложный поток впечатлений, которые мы испытываем от мира, на произвольные категории. В результате на то, как мы воспринимаем мир, влияет то, как наш язык его организует и классифицирует.

Однако вопрос о том, какое влияние это оказывает на мышление, привел к развитию различных версий гипотезы. Умеренный уорфизм утверждает, что на мыслительные процессы просто влияет языковая организация, тогда как крайний уорфизм утверждает, что мыслительные процессы полностью контролируются ею. Следовательно, в этой последней форме гипотеза является детерминированной — то есть язык, на котором вы говорите, определяет, как вы можете думать, или что у вас не может быть определенной мысли без определенного слова для нее.

(Однако Сепир и Уорф дистанцировались от бихевиористской позиции, согласно которой нет разницы между языком и мышлением, поскольку мысль полностью лингвистическая.)

Лингвистический релятивизм — пропасть между разными языками

Уорф, ученик Сепира, приблизил эту гипотезу к лингвистическому детерминизму. Он развил родственную идею лингвистической относительности : это предполагает, что из-за контроля языка над мышлением люди, говорящие на разных языках, воспринимают и думают о мире совершенно по-другому.Он привел пример с инуитами, у которых якобы большое количество слов для обозначения снега, и предположил, что это означает, что они могут лучше воспринимать мельчайшие различия в погодных условиях, чем люди, говорящие на других языках.

Анализ: Есть некоторая поддержка для этого. Исследователи Kay & Kempton проверили это, попросив участников посмотреть на разноцветные фишки. Они обнаружили, что люди, которые обладали более конкретными цветовыми словами в своем словаре, лучше воспринимали различия в цвете, т. Е. Если у вас есть слово для голубого, ваши шансы увидеть разницу между голубой и темно-синей фишками. может быть усилен.Однако Пинкер отклонил этот эксперимент как ошибочный, предположив, что все, что он показал, это то, что испытуемые запомнили для каждого чипа как невербальный образ, так и вербальную метку, поскольку две формы памяти были бы более надежными.

Это означает, что может быть сложно перевести язык. Перевод происходит между языками, но также, как утверждает Уорф, путем переформулирования на том же языке слов, используемых для выражения мысли. Если вы измените слова, с помощью которых вы выражаете идею, вы не просто выражаете ту же идею «по-другому»; вы выражаете слегка иную идею.Кроме того, это говорит о том, что значение не находится «в» самом тексте, особенно в выразительных формах коммуникации, таких как поэзия, а, скорее, передается в текст через ответы читателя на конкретные слова, которые, в свою очередь, формируются культурными особенностями читателя. контекст.

Анализ: Существуют как исследования, так и отдельные свидетельства того, что «перевод» идей между разными словами может быть проблематичным. Целью эксперимента Лофтуса было оценить влияние использования слов на память, в частности на показания очевидцев.Показывая участникам один и тот же фильм об автокатастрофе, она затем использовала разные слова — «контактировала», «ударила», «столкнулась», «врезалась» — чтобы вызвать их воспоминания. Она обнаружила, что это повлияло на то, как они запомнили фильм, предполагая, что используемый язык действительно влияет на мышление. Кроме того, многие авторы и поэты возмущались переводом своих произведений на разные языки, полагая, что изменение слов, используемых для передачи их значения, резко изменит само значение.Однако другие предполагают, что «ни один язык не является непереводимым», поскольку основные идеи (часто научные) остаются неизменными независимо от того, как они выражаются словесно — это универсализм. Межкультурная версия исследования Kay & Kempton, проведенного BBC, показала, что люди из 100 разных обществ сгруппировали 300 фишек в одни и те же шесть основных цветовых групп.

Гипотеза сегодня

Хотя немногие поддерживают эту гипотезу в ее детерминированной форме, многие лингвисты теперь принимают идеи умеренного уорфизма.Они не только подчеркивают влияние, а не контроль языка на мышление, но и предполагают, что это двусторонний процесс, и то, как мы видим мир, как сообщества или отдельные люди, влияет на язык, который мы используем; и подчеркивают важность социального контекста в формировании использования языка. Однако некоторые полностью отвергают эту гипотезу в пользу универсализма. В самом деле, такие свидетельства, как исследование BBC и вымышленные инуитами слова для обозначения снега, по-видимому, действительно предполагают, что слова, используемые для обозначения определенных понятий (особенно если они визуально наблюдаемы), не меняют коренным образом их восприятие людьми.Тем не менее это никоим образом не опровергает гипотезу Сепира-Уорфа. Кажется вероятным не только то, что словесное представление абстрактных понятий должно оказывать гораздо большее влияние на их значение, чем на конкретные понятия, такие как цвет, но и на то, что язык в том, как он сформирован, например, вопросы, отрицание, аргументация. приводящие к заключению и т.д., более фундаментально влияют на образ мышления людей.

Способы проверки гипотезы Сепира-Уорфа

Если на наши мысли действительно повлиял язык, имеющийся в нашем распоряжении, из этого следует, что изменение терминов, используемых языком для определенных вещей, также изменит представления людей о самих вещах.Хорошим примером этого является рост политкорректности на в Великобритании.

Политическая корректность — это движение, начавшееся в 1970-х годах, целью которого было изменить язык, используемый по отношению к группам меньшинств и женщинам, таким образом, вести себя более вежливо по отношению к этим группам. Установленные способы обращения к этим группам, которые часто не проявляли к ним никакого отношения, были оспорены и начали меняться. Он показывает, насколько политкорректность повлияла на то, что многие из таких банальных терминов 1970-х годов сегодня считаются крайне оскорбительными.

Однако предрассудки, оставшиеся в современном обществе, означают, что реальная эффективность политической корректности неясна. Рефлекционисты утверждают, что это связано с тем, что человеческий импульс бороться за превосходство, принижая других, остается постоянным, независимо от того, выражается ли оно по-другому сегодня. Но есть вероятность, что разработка менее оскорбительных терминов для женщин и групп меньшинств уменьшила предубеждения людей против них.

Я собираюсь проверить это и, следовательно, гипотезу Сепира-Уорфа.Сначала я выясню, создают ли определенные слова более негативное представление о женщинах, чем аналогичные слова о мужчинах, а затем посмотрю, уменьшили ли изменения в терминах, используемых для описания женщин, отрицательную реакцию.

ГИПОТЕЗА:

a) Термины, относящиеся к определенному понятию у женщин, будут вызывать больше негативных коннотаций, чем термины, описывающие аналогичное понятие у мужчин (см. Ниже, «неуклюжий» против «безвкусного», «шлюха» против «грабли»).

b) Термины, использовавшиеся для женщин в 1970-х годах («домохозяйка», «актриса»), будут вызывать больше негативных коннотаций, чем современные термины («домохозяйка», гендерно-нейтральный «актер»).

МЕТОДОЛОГИЯ: Я дал трем людям следующие инструкции и список слов и дал им пять минут на запись их ответов.

О чем вы думаете эти слова?

Какого человека описывают эти слова?

На что они были бы похожи? Как бы они себя вели?

Домохозяйка, Актер, Шлюха, Неуклюжий, Актриса, Домоседка, Дауди, Рейк

РЕЗУЛЬТАТЫ: Домохозяйка

Женщина среднего возраста из рабочего класса, в 1940-е или 1950-е годы мало заботилась о своей внешности или собственных потребностях, выполняя утомительные задачи для других.Проали в фартуке и с шарфом поверх волос

Дауди, маленький, не амбициозный, скромный, старомодный как социальная роль

Забитая женщина, старомодная, унылая, игнорируемая, весь день убирает / готовит

Актер

Яркий, причудливо одетый человек с ясным поведением и отчетливыми манерами, мужчина, молодой

Болтливый, экстравертный, демонстративный, яркий, наблюдающий за поведением, манерами и речью других

Громкий, уверенный в себе, харизматичный, культурный

Шлюха

Молодая женщина, склонная к полноте, мало заботы о своем внешнем виде, например, колготки с лестницей, грязная одежда, слишком тесная и немного слишком маленькая, нижнее белье видно, беспорядочные связи, рабочий класс, малообразованный

Громкий, блондин, макияж, развязный, откровенно сексуальный в речи и поведении

Женщина, распутная, «низший класс», дешевая, много накрашена, но не очень хорошо, эмоционально поверхностна

Неуклюжий

Высокий, неуклюжий вид человека, обычно мужчины

Неуклюжий, застенчивый, мужчина, подросток, длинноногий, все пальцы рук

Неуклюжие манеры, мужчина, социально неквалифицированный, подросток, длинноногий

Актриса

Женщина более демонстративна и экстравертирована, чем мужская версия, но в остальном довольно похожа

Проницательный, красноречивый, стильный, амбициозный, высоко социализированный с другими мужчинами и женщинами

Примадонна, ветреная, гламурная, тщеславная, мелодраматичная, эгоистичная, не очень умная

Домоседка

Современная женщина, сделавшая положительный выбор заботиться о своих детях

Трудолюбивый, добросовестный, сплетничий, материнский, хотел бы хорошую работу, но пожертвовал этим

Забота, решила не работать, чтобы помочь своим детям

Дауди

Резвливая женщина, ленивая, скучная

Самка, маленькая, сгорбленная, серая, старомодная с ограниченным кругозором

Пожилая женщина, недалекая, тускло, некрасиво одевается — отпустила

Грабли ( а не садовый инвентарь)

Молодой мужчина, исторический деятель, склонный к гедонизму, женоненавистник, без сомнения

Мужчина, молодой, богатый, томный, молодой человек из высшего сословия

Мужчина, молодой, богатый, имеет право вести себя так, как он хочет, успешен в отношениях с женщинами, но не берет на себя обязательств

АНАЛИЗ:

a) Ответы также различались по терминам, применяющим одинаковые концепции к мужчинам и женщинам.Например —

Распространенные представления о «шлюхе» / количество встреч

Слишком сексуально активен — 5

Выглядит убого / непривлекательно — 3

Не очень умный –2

Распространенные представления о «граблях» / количество раз

Сексуально успешный / снисходительный — 2

Состоятельные / высший класс — 3

Разрешенная свобода — 2

В отличие от первого ответа, единственное значение «грабли», указывающее на сексуальный избыток, содержится в описании «склонность к гедонизму» — и даже это больше предполагает выбранный образ жизни, а не недостаток характера.Между тем, слово «неуклюжий» рассматривалось скорее как физическая черта, а не как признак непривлекательности или недостатка характера, как «безвкусный».

б) Была значительная разница в реакции на термины 1970-х годов по сравнению с современными терминами. Например —

Распространенные представления о «домохозяйке» / количество раз

Низкий статус — 3

Незначительность как личность — 6

Старомодный — 3

Распространенные представления о «домохозяйке» / количество раз

Выбор / способность заниматься другим делом — 4

Положительные женские качества, воспитательный инстинкт и т. Д. — 3

Разница в приписываемых качествах предполагает, что представления участников о концепции были сформированы словами, которые они использовали.Ответы на «актер» и «актриса» также различались: «актриса» рассматривалась как более социальная, но разница была менее заметной. Поразмыслив, это, вероятно, отчасти связано с двусмысленностью материала теста — по крайней мере, один участник предположил, что термин «актер» относится исключительно к мужчинам, а не является всеобъемлющим гендерно-нейтральным термином, как я предполагал.

ВЫВОДЫ:

а) Как показало сравнение терминов для сходных мужских и женских атрибутов, язык несет в себе предубеждения в отношении определенных групп, в данном случае женщин.Один только этот вывод можно использовать в поддержку рефлексии или детерминизма. Однако —

б) Сравнение терминов 1970-х годов для женщин с современными терминами для женщин позволяет предположить, что часто сами слова несут предубеждение. Изменение терминов, используемых для обозначения групп меньшинств и женщин, может фактически изменить мнение людей о них, как это сделала политкорректность. Это говорит о том, что язык, по крайней мере, влияет на то, как мы думаем, подтверждая гипотезу Сепира-Уорфа.

1970: Ваша жена не сможет заглохнуть машину или затормозить передачи — и даже на одну педаль меньше, чтобы спутать ее с Mini Automatic

Р Льюис

Нравится:

Нравится Загрузка…

Связанные

Гипотеза Сепира-Уорфа

ЯЗЫК И МЫСЛЬ

Обсуждая кодировку сообщений, мы видели, что язык и мысль часто взаимосвязаны. Но характер их отношений далеко не ясен. Является ли язык предпосылкой человеческого мышления? Мышление — это просто внутренняя речь? Нет простых ответов. Изучающих коммуникацию особенно интересовал вопрос: формирует ли язык наши идеи или это просто инструмент мысли?

Гипотеза Сепира-Уорфа

Одной из версий представления о том, что наше мышление формируется языком, на котором мы говорим, является гипотеза Сепира-Уорфа о том, что мир воспринимается по-разному членами разных языковых сообществ и что это восприятие передается и поддерживается языком. Бенджамин Ли Уорф (1956), чьи работы основаны на работах великого лингвиста Эдвина Сепира, рассматривает язык как главный проводник культуры. Короче говоря, язык, на котором мы говорим, влияет на наше восприятие мира, в то время как эволюция языка также отражает изменения в преобладающих способах выражения.

Уорф подтверждает эту теорию результатами исследований языков американских индейцев. В английском языке, указывает он, мы склонны классифицировать слова как существительные или глаголы; в хопи слова обычно классифицируются по продолжительности.Например, в хопи «молния», «пламя», «волна» и «искра» — это глаголы, а не существительные; они классифицируются как краткосрочные события. В нутке, на котором говорят жители острова Ванкувер, не существует таких категорий, как вещи и события; поэтому говорится, что «есть дом» или «он дома».

Действительно ли различия в языке отражают различия в восприятии? У племени амазонок, называемого бороро, есть несколько разных слов для обозначения типов попугаев. В хануноо на Филиппинах есть отдельные слова для обозначения девяноста двух различных сортов риса.Таким образом эскимосы различают как минимум три вида снега. У нас есть только одно слово для обозначения попугая, одно для риса и одно для снега. Означает ли это, что мы не способны воспринимать несколько типов каждого из них? Возможно нет. Социальный психолог Роджер Браун (1958) предполагает, что категории восприятия, которые мы используем чаще, просто более «доступны» для нас: «На самом деле предполагается, что категории с более короткими именами (более высокая кодируемость), скорее всего, будут ближе к вершине когнитивной колоды. для использования в обычном восприятии, более доступного для ожиданий и изобретений »(стр.236).

Лингвистические различия говорят нам кое-что о приоритетах внутри данной культуры. У эскимосов есть несколько слов для обозначения снега, потому что им нужно проводить более тонкие словесные различия, чем мы, когда говорим о нем. По большому счету, мы не подвержены влиянию различных типов снега и поэтому не прикладываем больших усилий для проведения таких различий. Это не значит, что мы не можем этого сделать. Фактически, члены определенных подгрупп внутри нашего лингвистического сообщества делают более вербальные различия в отношении снега, чем остальные прогнозисты погоды, владельцы бобслея, менеджеры горнолыжных курортов и так далее.Мы можем квалифицировать гипотезу Сепира-Уорфа, сказав, что по мере того, как человек изучает язык данной культуры или субкультуры, его или ее внимание направляется на аспекты реальности или отношений, которые важны в этом контексте, и этот фокус влияет на систему категорий. в памяти. Точно так же, если кто-то расскажет вам о нескольких способах просмотра определенной картины, вы в некотором смысле увидите больше, когда посмотрите на нее, но не потому, что изображение на сетчатке глаза другое.

Язык делает две важные вещи.Во-первых, это помогает запоминать. Это делает память более эффективной, позволяя кодировать события как словесные категории. Исследователи показали, например, что нам легче снова распознавать цвета с низкой кодируемостью, если мы назвали их для себя в первый раз, когда увидели их (Brown and Lenneberg, 1954). Сейчас считается, что память взрослого человека преимущественно вербальная. Во-вторых, язык также позволяет нам бесконечно абстрагироваться от нашего опыта, что особенно важно при общении об абстрактных отношениях (то, что животные не могут сделать).

Проблемы с языком

В идеале язык — ценный инструмент мысли; тем не менее мы знаем, что язык иногда может мешать нашей способности критически мыслить. Хотя Уорф был наиболее известен своими работами по лингвистике, он получил образование инженера. Когда он стал следователем несчастных случаев, он начал понимать, что определенный процент несчастных случаев произошел в результате того, что можно было бы назвать «небрежным мышлением». Например, люди будут очень осторожны с бочками с надписью «бензин», но будут безразлично курить вокруг бочек с надписью «пустые бочки с бензином», хотя дым в пустых бочках с большей вероятностью воспламенится, чем сам бензин (Whorf, 1956, стр. 135).Есть много способов, которыми неточное использование языка мешает нашему мыслительному процессу. Мы рассмотрим несколько, которые имеют прямое влияние на наше общение.

Абстрактный язык

Когда люди используют абстрактный язык , они часто вызывают трудности общения, связанные с нечеткостью слов. По мере того как концепции становятся более расплывчатыми или абстрактными, становится все труднее и труднее расшифровать предполагаемое значение.С. И. Хаякава написал несколько книг по семантике, в одну из которых он включил так называемую лестницу абстракции, которую мы видим на рис. 4.2.

В целом, чем абстрактнее термин, тем выше вероятность недопонимания. Рассмотрим обмен между отцом и сыном-подростком:

Отец: Хорошо проводите время и не задерживайтесь слишком поздно.

Сын: Спасибо, буду. Не волнуйся. Я буду дома рано.

На следующий день они могут поссориться, потому что они не думали об одном и том же, когда использовали слова «рано» и «поздно».«Возможно, сын намеренно не разъяснил, что отец имел в виду под словом« слишком поздно », потому что он не хотел, чтобы его держали в строгих временных рамках. А отец, возможно, был намеренно неопределенным, чтобы у его сына была возможность заниматься спортом С другой стороны, если бы сын пришел домой в 4:00 утра, и отец, и сын, вероятно, согласились бы, что он действительно остался «допоздна».

Если говорить о том, чтобы быть более взрослым, сколько лет взрослому? Вы становитесь взрослым, когда вам разрешают водить машину? Это когда тебе разрешено пить? Это когда разрешают смотреть «взрослые» фильмы? Или когда ты станешь финансово независимым? В нашем обществе термин «взрослый» определяется по-разному, и возраст, в котором предоставляются такие привилегии, различается.

Часто, пытаясь избежать двусмысленности, мы используем очень точные формулировки, чтобы прояснить смысл. Юридические контракты являются таким примером. Подписывая договор купли-продажи дома, один из ваших авторов узнал, что даже тщательно сформулированные контракты могут быть двусмысленными. В договор купли-продажи включены следующие условия продажи:

Настоящим соглашается, что следующие позиции включены в стоимость описываемой здесь собственности; оконные шторы, венецианские жалюзи, карнизы и кронштейны для штор, оконные сетки и двери, штормовые двери, навесы, линолеум, водонагреватель, осветительные приборы, кустарники, лампочки и деревья, если сейчас в собственности.

Тем не менее, когда он переехал в дом, почтовый ящик, электрический ротор для телевизионной антенны и все лампочки в доме были удалены. Это нарушило соглашение? Он считал, что, хотя это не нарушает букву соглашения, оно нарушает дух или цель этого документа. Дело в том, что никакой осторожности недостаточно, чтобы избежать двусмысленности интерпретации. Нам нужно только взглянуть на различия в том, как судьи Верховного суда толковали Конституцию, или на разные способы толкования Библии, чтобы увидеть присущую нам двусмысленность в использовании языка.Однако не забывайте о лестнице абстракций, поскольку некоторые термины значительно более абстрактны и, следовательно, более подвержены неправильному толкованию, чем другие.

Выводы

Вывод — это вывод или суждение, основанное на свидетельствах или предположениях. Каждый день вы делаете десятки выводов. Когда вы садитесь, вы делаете вывод, что стул выдержит ваш вес. Когда вы проезжаете зеленый свет, вы делаете вывод, что транспорт, движущийся под прямым углом к ​​вам, остановится на красном светофоре.Когда вы едете по улице с односторонним движением, вы делаете вывод, что весь транспорт будет идти в одном направлении. У вас может быть веская причина ожидать, что эти выводы будут правильными, но есть также некоторая невычисленная вероятность того, что события пойдут не так, как вы ожидаете. Водители, которые участвовали в дорожно-транспортных происшествиях, часто говорят, что авария произошла, потому что они предполагали, что другая сторона будет действовать определенным образом, хотя на самом деле она или она этого не сделала. Каждый год мы читаем о людях, в которых случайно застрелили из оружия, которое, как они предполагали, не было заряжено.

Как изучающие коммуникацию, мы заинтересованы в выводах, содержащихся в вербальных сообщениях. Если вы скажете: «Сегодня на улице солнечно», ваше утверждение легко проверить. Это фактическое заявление, основанное на наблюдаемом и поддающемся проверке событии. Если вы скажете: «На улице солнечно; следовательно, в пятидесяти милях отсюда солнечно», вы сделаете вывод, основанный на большем, чем то, что вы наблюдали. Вы сделали заявление, частично основанное на умозаключении.

Рассмотрим более сложную ситуацию.Шейла Уоринг сломала значительную часть одного из передних зубов. Ее стоматолог делает рентгеновский снимок, покрывает зуб временной накладкой и записывает ее на прием на следующую неделю; он упоминает, что ей может потребоваться обработка корневого канала. На следующей неделе Шейла возвращается, и, когда она входит в кабинет, дантист говорит: «Мне очень жаль, Шейла. Вам действительно нужна обработка корневого канала. Это требует героических усилий». Услышав это, Шейла приходит в ужас и в течение следующего часа сидит в кресле, ожидая ужасной боли, которая никогда не наступит.«Вот. Готово, — говорит дантист, — я удалил нерв». «Но я этого совсем не чувствовал. Я думал, ты сказал, что мне придется проявить героизм». «Нет. Я сказал« героическое усилие », — отвечает дантист. «Я не сказал ваши усилия ».

Мы делаем выводы в даже вообразимом контексте, и полностью избегать их невозможно и нежелательно. Тем не менее, чтобы использовать язык более точно и быть более разборчивыми, когда мы слышим, что говорят другие, мы должны научиться различать фактические и логические утверждения.«Вы проводите много времени с моим соседом по комнате» — это констатация факта. Это связано с низким уровнем неопределенности, это результат прямого наблюдения, и его можно проверить. Добавьте к этому: «Я уверен, что он не будет возражать, если вы одолжите его пальто», и вы получите вывод, который может поставить под угрозу дружбу. Осознавая умозаключения, мы можем по крайней мере научиться вычислять риски.

Чтобы усугубить проблему, наш язык структурирован так, что не делается различия между фактами и выводами.Трудность создает глагол «быть»: не существует грамматических различий между фактом, подтвержденным с помощью чувственных данных (например, «она носит красное пальто»), и утверждением, которое невозможно проверить с помощью чувственных данных и это просто вывод (например, «Она думает о предстоящем свидании в эти выходные»).

Дихотомии

Дихотомии, или полярных слов, часто являются причиной другого типа языковых проблем.Некоторые семантики классифицируют английский язык как двузначный, а не как многозначный. Под этим они подразумевают, что в английском есть избыток полярных слов и относительный дефицит слов, чтобы описать широкую середину между этими противоположностями. Очевидно, даже «лицо, сущность; или событие можно описать с помощью целого ряда прилагательных, от очень благоприятного до очень неблагоприятного. (Вспомните семантический дифференциал, обсуждавшийся ранее в этой главе, в котором используется семиинтервальная шкала.) Тем не менее мы склонны говорить, что ученик — это «успешный» или «неудачник», что ребенок «хороший» или «плохой». , «что женщина» привлекательна «или» непривлекательна «.«Попробуйте, например, придумать несколько слов, чтобы описать пятна, отмеченные на континуумах шкалы дихотомий на рис. 4.3. По мере поиска слов вы начинаете видеть, что существует множество различий, для которых нам не хватает отдельных Слова. Континуумы ​​также иллюстрируют, как наш язык предполагает, что определенные категории опыта являются взаимоисключающими, хотя на самом деле это не так.

Рассмотрим первый набор терминов «успех» и «неудача». Даже человеческое существо, несомненно, на протяжении своей жизни встречает успех или неудачу.Страховой брокер, не имеющий работы в течение многих месяцев и неспособный найти работу, также может быть надежным и любимым отцом и мужем. Тем не менее, наш язык предполагает, что его можно классифицировать как успех или неудачу. Подобные трудности возникают, когда нас просят применить к другим людям такие прилагательные, как «блестящий» и «глупый» или «победитель» и «проигравший». Является ли математик со средним отличием блестящей или глупой, если она не может научиться водить машину или ездить на велосипеде? Если автор недавнего бестселлера в третий раз разводится, он победитель или проигравший?

Даже различие между жизнью и смертью теперь включает больше, чем просто две взаимоисключающие категории.С совершенствованием трансплантации сердца, например, возникла проблема: как решить, когда донор сердца вне всяких надежд, чтобы его или ее сердце могло быть принято за другого человека. Сегодня мы знаем, что между потерей одних способностей (например, функционирования мозга) и других (сердцебиение и дыхание) обычно есть временная задержка, и в этот промежуток времени человек не «мертв». Сравните это с днями, когда отсутствие дыхания и пульса означало, что жизнь ушла.

Когда полярные термины используются вводящим в заблуждение образом, они предполагают ложные дихотомии, уменьшая опыт до такой степени, что нет необходимости уменьшать его.Подчеркиваются различия и упускаются из виду сходства, и при этом теряется много информации. Это, безусловно, верно в нашей стране во время выборов. Во время политической кампании каждый кандидат демонстрирует свои лучшие качества и избегает упоминания каких-либо недостатков. В то же время кандидат как можно больше обращает внимание на недостатки своего оппонента, игнорируя при этом его хорошие качества. Каждый кандидат пытается создать впечатление сильного контраста между своей позицией и позицией оппонента, даже если ее не существует.Избирателю предлагается проголосовать прямым билетом. Но нужно ли быть демократом или республиканцем, либералом или консерватором? Разве мы иногда не разделяем голоса? Разве мы не голосуем по-разному на разных выборах?

Один из способов избежать ложных дихотомий, как указал Хейни (1973, стр. 374), — это использовать вопросы «Сколько?» и «В какой степени?»:

Насколько я успеха?

Насколько это изменений по сравнению с его прежней позицией по контролю над оружием?

Насколько он честен?

Насколько ее план практичен?

С помощью таких вопросов, возможно, мы сможем помнить, что у нас есть много вариантов, что нам не нужно выражать наши сообщения в черно-белых терминах, и что нам не нужно принимать эти различия, когда они сделано другими.

Эвфемизмы

Посредством эвфемизмов мы заменяем мягкие, расплывчатые или менее эмоционально заряженные термины более прямыми «кампания дезинформации» на «клеветническую кампанию» сад памяти »на« кладбище »,« туалетную комнату »вместо« ванная »,« нападение » «для» изнасилования «.» Пухлый «,» толстый «и» плотный «- это способы избежать слова» толстый «. Конечно, им также не хватает специфичности слова» жир «, а также аффекта, связанного с этим словом. .Если мы слышим, что на женщину «напали», мы не знаем, подверглись ли она нападению или изнасилованию. Часто проблема, создаваемая использованием эвфемизмов, заключается в том, что может быть передано намерение, но не степень его ощущения. Так называемые «пустые слова» являются эвфемизмами, потому что они звучат приятно, но достаточно косвенно, чтобы избежать резкости: «хороший», «замечательный» и «приятный» кажутся универсальными эвфемизмами. Они делают скучные разговоры. И во многих случаях эвфемистический язык используется для искажения сказанного.Например, один школьный консультант раскрыл несколько фраз, которые он использовал при написании рекомендаций для студентов при поступлении в колледж: описание студента с серьезными эмоциональными проблемами как «имеющего вершины и спады»; говоря, что ученик «любит рисковать», говоря о проблеме с наркотиками; характеризует высокомерного студента как «выходящего за пределы ограничений» (Carmody, 1989, B6).

На курсе по принятию конкурентных решений, который читается в Гарвардской высшей школе делового администрирования, инструктор обсуждает ситуации, в которых честность делает переговорщика уязвимым.Один из вариантов, предложенных инструктором, был блефом или введением в заблуждение: он назвал это «стратегическим искажением», — комментирует Уильям Сафайр, — «которое первые жители этого континента называли« говорящим раздвоенным языком »и которое мы честно называли« ложью »( Safire, 1980, с. 82; 1985, с. 9-10).

Двусторонний язык

Недоразумения часто возникают из-за того, что люди предполагают, что слово, фраза или даже предложение недвусмысленны, то есть имеют только одно значение.Хаякава называет это «одним словом, одно означает« заблуждение »(1978). Но большая часть языка, который мы используем, двусмысленна; имеет двух или более возможных интерпретаций.

Мы видели проблемы, возникшие из-за разногласий по поводу референтов таких слов, как «мир», «правда» и «свобода». Непонимание также довольно распространено, когда рассматриваемые слова и фразы звучат гораздо более конкретно. Если ваше свидание говорит: «Давайте выпьем после шоу», это может относиться к алкогольному напитку, продолжению вечера в клубе или просто к желанию остаться вместе для простого разговора.

Кажется, есть два источника путаницы в отношении слов или фраз. Во-первых, люди могут предположить, что, поскольку они используют одно и то же слово, они соглашаются, хотя на самом деле каждый интерпретирует это слово по-своему. В комичном случае женщина просит фармацевта пополнить ее рецепт на «таблетку». «Пожалуйста, поторопитесь, — добавляет она. «Меня кто-то ждет в машине». Много юмора основано на таких двойных значениях. В повседневном общении такая путаница может быть не такой уж забавной. Например, один из авторов и супруга, и мы не говорим, кто из них был втянут в ненужный спор:

Муж: Вы знаете, туристическая литература по Швейцарии, которую я взял на время, все еще находится в доме.Поскольку мы не пойдем, я лучше верну его тому парню в моем офисе. Не могли бы вы собрать это для меня, чтобы я мог принять его завтра?

Жена: Не знаю, где это.

Муж: Что это за ответ? Если это слишком много проблем, забудьте об этом.

Жена: Что вы имеете в виду, «Что это за ответ?» Как мне с ним что-нибудь сделать, если я не могу его найти?

Муж: С делать нечего. Все, что я просил вас сделать, это найти его. Необязательно давать мне умный ответ.

Жена: Но вы сказали «соберись». Я думал, вы имели в виду упорядочить это.

Муж: Я имел в виду «найди». Разве вы не знаете, что означает «собрать вместе»?

Жена: Ну, я не знала, что это .

Муж: Если ты не знал, почему ты не спросил меня?

Жена: Потому что я думал, что знаю.Знаешь, я тоже говорю по-английски.

На какое-то время это недоразумение вызвало у многих неприятные чувства. И муж, и жена были оскорблены: муж, потому что он чувствовал, что его жена отказалась сделать что-то относительно простое для него, и жена, потому что она чувствовала, что муж оскорбил ее ум.

Второй тип недопонимания возникает, когда два человека предполагают, что они не согласны, потому что они используют разные слова, хотя на самом деле они могут согласиться с концепцией или сущностью, представленной этими словами.То есть они используют разные термины, имеющие один и тот же референт. Например, школьный психолог и консультант обсуждали ученицу, которая не сдала несколько уроков, хотя ее интеллект был выше среднего. Разногласия возникли, когда консультант настаивал на том, что девушке определенно нужна «помощь». «Она определенно не знает», — возразил психолог. «Ей нужно психологическое вмешательство». «Вот что я говорю», — сказал советник. «Она должна получить психологическую консультацию.«Ну, тогда мы согласны, — ответил психолог. — Когда вы сказали« помогите », я подумал, что вы говорите об обучении». Психолог и консультант смогли разрешить свои очевидные разногласия, потому что они остановились и пересмотрели свои термины.

Хотя наше внимание было уделено словам или фразам, большинство сообщений имеют форму предложений. «Дождливый день», — говорит Джек Джилл. Что может быть яснее, чем смысл этого предложения? Тем не менее, Laing (1972) предлагает пять способов, которыми Джек мог бы задумать свое заявление.Возможно, он хочет отметить тот факт, что сегодня дождливый день. Если вчера Джек и Джилл согласились пойти прогуляться, а не в кино, он мог бы сказать, что из-за дождя, вероятно, ему удастся посмотреть фильм. Возможно, он имел в виду, что из-за погоды Джилл должна оставаться дома. Если вчера эти двое спорили о том, какой будет погода, он мог бы иметь в виду, что Джилл снова права или что он тот, кто всегда правильно предсказывает погоду. Если окно открыто, он может говорить, что хочет, чтобы Джилл его закрыла.Несомненно, каждый из нас мог придумать несколько других интерпретаций. Дело в том, что любое сообщение во многом определяет свое значение из контекста, в котором оно передается. Наше знание говорящего и его использование языка, наши собственные ассоциации со словами, которые он или она выбирают, наши предыдущие отношения и сообщения, которыми мы уже обменивались, — все это должно играть определенную роль в том, как мы интерпретируем сказанное.

Культура как наша точка зрения

Хотя все наше поведение имеет возможное значение для получателя, язык, безусловно, является нашей наиболее явной формой общения.Используя его, мы стремимся облегчить мысль, а не затемнить ее. Язык потенциально является наиболее точным средством человеческого общения. Даже если мы дадим безграничное богатство языка «и точность, которую он способен выразить, однако взгляд на межкультурное общение ясно показывает, что часто люди разделяются не из-за непонимания грамматики или словарного запаса, а из-за понимания риторики или точки «Грамматика, — заметил один эксперт по коммуникациям, — это инструмент, используемый для обеспечения ясности и понимания, но часто проблемы между черными и белыми страдают не столько из-за ясности, сколько из-за способности заглянуть за пределы слов к источнику. идей другого человека и его системы взглядов »(Смит, в Samovar and Porter, 1972, стр.296).

Кеннет Каунда, президент Замбии, настаивает на том, что жители Запада и африканцы имеют очень разные взгляды на вещи, решение проблем и мышление в целом. Он характеризует западного человека как человека, способного решать проблемы. Как только житель Запада видит проблему, он чувствует себя обязанным ее решить. Неспособный жить с противоречивыми идеями, западный человек исключает все решения, не имеющие логической основы. Сверхъестественные и нерациональные явления считаются суеверием.Африканец, с другой стороны, позволяет себе испытать все явления, как нерациональные, так и рациональные. Африканец обладает «умом, который переживает ситуации». Каунда считает, что «африканец может удерживать противоречивые 7 идей в плодотворном напряжении в своем уме без какого-либо ощущения несоответствия 7 , и он будет действовать на основе той, которая кажется наиболее подходящей для конкретной ситуации» (Legum, 1976, с. 63-64).

В древней Индии, согласно Кирквуду (1989) и другим исследователям индийской риторики, правдивость считалась основным стандартом речи.Акцент был сделан не только на ценности правдивой речи для слушателей, но и на глубоком воздействии на говорящего. Практика правдивого разговора рассматривалась как духовное освобождение, и само исполнение акт правды приносило с собой самопознание, а также свободу, таким образом преображая говорящего. Подобные идеи восходят к X веку до нашей эры. и являются непреходящим аспектом культуры Индии.

С другой стороны, исследование отношения китайцев и японцев к речевому общению в общественных местах предлагает несколько причин отсутствия аргументации и дебатов на Дальнем Востоке (Becker, 1988).По словам Беккера, социальная история способствовала отвращению к публичным дебатам. Например, в китайской и японской традициях «принятие противоположных сторон аргумента обязательно означало становление личным соперником и антагонистом того, кто придерживался другой стороны. Более важным сопутствующим элементом этой идеи было то, что если кто-то не желает становиться будучи вечным противником кого-то другого, он не рискнул высказывать мнение, противоречащее мнению другого человека публично. Даже правовая система была построена таким образом, что она избегала прямых столкновений »(стр.245)

Кроме того, различные лингвистические особенности китайского и японского языков (например, в китайском языке отсутствуют формы множественного числа и времен), а также большие различия между западной и восточной философией и религией представляют собой мощные препятствия для широкого использования дебатов и аргументации для рассмотрения новых предложений или стратегии реализации социальных и политических изменений (стр. 251). Беккер подчеркивает, что идеальная речевая ситуация западного человека требует «равенства участников, свободы от социального принуждения, ограничения привилегий и свободного выражения чувств»… [было бы] непрактично и даже теоретически немыслимо для традиционно образованных китайцев и японцев »(стр. 251).

Рассматривая различные культурные системы координат, мы, кажется, прошли полный круг, вспомнив элементы гипотезы Сепира-Уорфа. В некоторой степени языковые традиции помогают формировать наши мыслительные процессы, но для представителей разных культур традиции могут быть препятствием.

Мы рассмотрели несколько языковых проблем, которые мешают вам ясно мыслить и общаться.Конечно, есть множество других. Но просто осознание возможности того, что язык может быть источником недопонимания, должно позволить вам быть более восприимчивыми к вербальным сообщениям.

АКЦИЯ

В этом последнем разделе нашей главы мы рассмотрим некоторые способы, которыми слова влияют на человеческие действия, как прямо, так и косвенно. В древние времена люди, принадлежавшие к разным культурам, считали, что слова обладают магической силой. Например, в Древнем Египте человек получил два имени: свое настоящее имя, которое он скрывал, и свое доброе имя, под которым он был известен всем.Даже сегодня многие примитивные общества считают слова волшебными. Представители некоторых культур идут на все, чтобы скрыть свои личные имена. Они избегают произносить имена своих богов. Имена их умерших никогда не произносятся. По-видимому, мы, современные люди, намного более искушены. Но у нас есть свои словесные табу. И эвфемизмы, о которых мы только что говорили, являются частью нашего повседневного словаря. Поэтому мы часто слышим не о том, что кто-то «умер», а о том, что он или она «скончались». Когда авиационная отрасль перешла с винтовых самолетов на реактивные, члены летного экипажа, услуги которых больше не были нужны, были «уволены», а не «уволены».«Точно так же внезапное падение на фондовом рынке часто называют« коррекцией ».

Некоторые эмпирические исследования силы слова исследуют способы, которыми использование говорящим нецензурных слов влияет на наше суждение о его или ее достоверности. (См. Главу 10 для обсуждения достоверности.) Использовались три класса ненормативной лексики: религиозная, экскреторная и сексуальная. Экспериментаторы выдвинули гипотезу, что религиозная ненормативная лексика будет наименее оскорбительной, и назвали ее «умеренным употреблением», а сексуальная ненормативная лексика — «крайним использованием».«Испытуемых просили оценить ораторов, которые включали в свои сообщения различные степени ненормативной лексики. В некоторых случаях казалось, что оратора спровоцировали обстоятельства, окружающие его речь: в других случаях ненормативная лексика казалась неоправданной. Хотя религиозная ненормативная лексика была менее оскорбительной при появлении обстоятельств. чтобы оправдать это, сексуальная ненормативная лексика, спровоцированная или неспровоцированная, всегда, казалось, приводила к значительному снижению рейтинга репутации ораторов. Эти результаты на удивление стабильны: они одинаковы для мужчин и женщин, женщин старшего и младшего возраста, первокурсников и аспирантов (Rossiter and Bostrom, 1968). ; Бострам и др., 1973; Мабры, 1975).

Авторы общественных коммуникаций традиционно называют эффективное использование языка красноречием. В публичных выступлениях красноречие описывает более драматичное, волнующее использование языка, часто с целью вдохновить или убедить других. Например, недавно Rev. Джеймс Форбс из Манхэттена, «проповедник», известный своим красноречием, говорил перед группой служителей о необходимости сострадания в проповеди о СПИДе. «В экзистенциальном смысле, — сказал он, — все мы больны СПИДом, и вопрос в том, как мы, , хотим, чтобы с ними обращались как с умирающими мужчинами и женщинами» (Goldman, 1989, B3).Можно также вспомнить знаменитую речь доктора Мартина Лютера Кинга-младшего «У меня есть мечта», благодаря которой тысячи людей были вдохновлены на равноправную работу:

У меня есть мечта, что однажды даже штат Миссисипи, охваченный накалом несправедливости, охваченный накалом угнетения, превратится в оазис свободы и справедливости.

С этой верой мы сможем высечь из горы отчаяния камень надежды. С этой верой мы сможем превратить звенящие разногласия нашего народа в прекрасную симфонию братства.

С этими словами. Доктор Кинг умел воздействовать на чувства людей сильнее, чем мог бы, используя более банальный язык. Оплакивая «пробел в красноречии» в современной политике, поэт Майкл Блюменталь выразил свое мнение о том, что «нация, которая больше не ожидает и не требует красноречия и государственной мудрости от своих политиков, больше не ожидает и не требует величия от себя или точности веры от тех, кто ее возглавляет» ( 1988, с. 18).

Слова могут не только влиять на наши чувства, но и напрямую влиять на то, как мы ведем себя.Один издатель сообщил писателю Герберту Голду, что любая книга со словом «девственница» в названии автоматически получит аванс в размере 25 000 долларов, предположительно потому, что продажа книги была гарантирована. Другими словами, иногда наши решения частично основываются на том, как маркировать вещь.

Некоторые слова явно имеют больший престиж, чем другие. «Классический автомобиль» лучше старого. «Винтажная одежда» более привлекательна, чем старая подержанная одежда. Один и тот же стол имеет разные цены, когда его называют «бывшим в употреблении», «бывшим в употреблении» или «антикварным».»„Доктор“является еще одним мощным словом. Во многих ситуациях, например, нельзя отрицать, что„доктор“Брэдли будет получить больше внимания, чем„Ms.“Брэдли или„г“Брэдли. Это верно в законе как это В течение многих лет степень бакалавра права называлась «бакалавр права» или «бакалавр права». В начале 1960-х годов некоторые юридические школы начали называть ту же степень более престижным названием: » juris доктор « (» доктор права «) или» JD » К 1969 году более 100 из 150 юридических школ страны перешли на другую работу и стали предоставлять J.D.s вместо LL.B.s. Тем временем докторам права предлагали работу лучше, чем бакалаврам права.

Сексистский язык

С конца 1960-х годов многие изучающие язык, среди которых немало феминисток, утверждали, что наш язык является сексистским, что он отражает предвзятость, влияющую на то, как реагировать на следующие слова гораздо менее благосклонно, чем мужчины (Arnold and Libby, 1970). :

Проститутка по обмену женами

Шлюха обменивается мужем

В другом исследовании испытуемые подвергались воздействию различных слов на тахистоскопе и измерялись их кожно-гальванические реакции.Хотя были незначительные различия между ответами на «хорошие» слова (например, «красота», «любовь», «поцелуй» и «друг») и «отталкивающие» слова («рак», «ненависть», «лжец, «и» смерть «, например), некоторые слова вызвали значительную реакцию как у мужчин, так и у женщин. Они назывались «личными» словами и включали имя, фамилию, имя отца, имя матери, специальность в школе, год обучения в школе и название школы. Субъекты были более физиологически возбуждены личными словами, чем хорошими или отталкивающими словами (Crane et al., 1970). (Обсуждение вопроса «Что делает плохой язык плохим» см. Davis [1989].)


Дата: 24.12.2015; посмотреть: 1234


.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *